1
30 января 2024 г., 16:47
Первая книга о любви, которую читает Леви — это история о том, как молодая женщина влюбляется в мужчину из своего социального класса. Они оба тихо и мягко говорят, вежливы и хорошо сложены; они сидят вместе в гостиной и пьют хороший чай, а их спутники наблюдают за ними, кивая будто в подтверждение. На платье женщины ни пятнышка. Ни шрама на бледном лбу мужчины. От них пахнет цветами, лазурью, минералами и чистотой.
Леви девятнадцать лет, и он никогда не пользовался парфюмом. Его нельзя назвать мягкотелым, ведь он спит с ножом под подушкой. Он не гнушается возможностью украсть пальто мертвеца, чтобы носить его тепло, пока труп коченеет в грязи. Он чинит свою одежду и оттирает кожу от крови.
Он знает, что это не любовь, когда приносит домой то, что едва ли можно назвать едой. Потому что это объедки. Они едят, как собаки в конуре. Всегда злые, всегда голодные. Леви укусит любого, кто подойдет близко, отрывая конечности жадным ворам и безрассудным головорезам. Он собирает зубы, особенно коренные, поскольку их труднее всего достать. Он зверь, рычащий и нечистый.
Когда солнце проникает сквозь потолок Подземного города, это заставляет его щуриться. А в летние дни у него болят глаза, и он задается вопросом, сможет ли он пробить себе дорогу наверх.
Он моложе, когда узнает о сексе. И даже тогда он знает, что это не любовь. Груды тел – хуже, чем больные животные. Скрип кроватей и вонь пота; темные дыры между бедер подруг его матери. Они пытаются спасти его от этого, но смотреть больше некуда. Он видит в мужчинах угрозу, мутировавших свиней, которые шатаются на двух ногах, и мечтает перерезать им глотки. Их кровь — чёрная лужа на улице. Их останки смываются мочой.
Он уверен, что мать очень дорожила им. Она была красива и добра, хотя черты её лица постоянно меняются в сознании Леви. Её смех приносит облегчение, как бальзам, когда Леви падает и ушибает колено. Она называет его храбрым, милым, симпатичным. Говорит ему: «Ты — всё это, и ты — мой мир тоже». Иногда она поёт, расчесывая ему волосы, и пьёт чай в своей постели.
Леви не намного подрос, когда один из мужчин силой прижал его к себе. Он не плачет, потому что никогда не плакал. Он слышит, как мужчина говорит ему, что может убить всё, что осталось от его семьи, если будет сопротивляться. Он молчит, сосредоточившись на биении сердца монстра, убеждая его остановиться; он хочет, чтобы оно вырвалось из его груди, пока он не умрет, задыхаясь.
Но никто не приходит, потому что его мать мертва. И Кенни это не волнует.
Сердцебиение не прекращается.
Если нет любви, значит будет справедливость, решает он.
Неделю спустя Леви находит насильника в таверне и незаметно идёт за ним. Он убивает его в его собственном доме, в его собственной постели. Делает так, чтобы это было больно.
На грязных стенах, над изголовьем кровати, Леви пишет кровью мужчины: «правосудие». Этого достаточно, чтобы привлечь внимание людей с поверхности.
Военная полиция впервые за долгое время наносит визит в Подземный город. Они арестовывают торговца за контрабанду и соседа за попытку превратить плоды в ликёр. Когда они расспрашивают Леви об убийстве, он говорит, что слышал о сексуальных преступлениях и насилии, что причиной этого, вероятно, была месть.
«Тогда мы мало что можем сделать, не так ли?»
Военная полиция не проводит расследования.
Дом насильника в конце концов разрушается от сырости, крыша проваливается. «Правосудие» смывается дождем. Плесень поглощает его, и в конечном итоге он питает паразитов.
Он понимает, что это не любовь, когда Кенни уходит. Он рисует углем на каркасе кровати его уходящий силуэт. Леви ещё не знает, что такое любовь, но понимает, что кроме цветов и аккуратных платьев, должно быть что-то еще, что заставит остаться, оглянуться назад.
Но Кенни исчезает, и Леви остается только смотреть.
Он исчезает с предупреждением, которое звучит в голове Леви, и которое он не может собрать воедино и осмыслить.
«Осторожнее с этим, сопляк. Если ты привяжешься, то уже не сможешь отвертеться. Осторожнее с тем, кто ты есть. Осторожнее с тем, с чем ты родился.»
Ему двадцать три года, когда он встречает Эрвина. Леви стоит на коленях, загнанный в ловушку. Он сдаётся ради людей, которыми дорожит больше, чем собой. И принимает последствия.
Если нет любви, то будет ненависть, думает он, со связанными за спиной руками, в грязи, прилипшей к брюкам. Рука солдата в его волосах напоминает ему о человеке, который думал, что может владеть им, и Леви чувствует тошноту, что-то застревает у него в горле; он чувствует себя бессильным. Он снова ребенок, и гигант смотрит на него сверху вниз — и ненависть заполняет его.
Эрвин — золото умирающего дня, увенчанный солнечным ореолом, когда он стоит перед ним.
— Как тебя зовут? — спрашивает Эрвин.
И Леви сгорает.
Его погребальный костер подпитывается всеми наградами, что он собрал с возрастом: обидой, мужеством, оскалом зуб, кровоточащими деснами, смертью. Гнилью. Испорченной едой. Грязью. Стыдом.
Стыд — как болезнь, как нечто, распространяющееся и съедающее, когда сам он есть не может. Его калечили, высмеивали, избивали и насиловали, и если ему суждено умереть, то он умрёт, размахивая этой золотой головой. Он умрёт, купаясь в крови этого человека, и его последним гребанным вдохом будет смех. Все части его тела, будут отрублены, растерзаны и растасканы. Он покончил с людьми, марширующими по землям, телам, детям, заявляя права на них от своего имени. Но мертвецы не маршируют. Мертвецы не насилуют.
— Леви, — говорит он.
Интересно, попытается ли мужчина прикоснуться к нему. Леви знает таких, как он: такие благочестивые и чистые, только чтобы скинуть маску — гребанное притворство, гнилые ублюдки, способные вожделеть только то, что, как им кажется, они могут сломать.
— Леви. — Мужчина пробует на вкус его имя, и Леви жалеет, что не может сорвать его с языка. Мужчина тоже опускается на колени — и Леви делает резкий вдох. Бешеная тварь. Нервная и напряженная, как мышца. — Почему бы нам не заключить сделку?
Ему всё ещё столько же лет в день, когда он решает не убивать Эрвина.
***
По ночам в Тросте холодно, а теперь, когда зима полностью вступила в свои права, стало ещё холоднее. Уставший, Леви покидает конюшню поздно ночью. Бессонница отпечаталась на его веках и суставах конечностей. Снег покрывает снежные улицы, скользя по булыжникам. Огни, словно жидкое золото, льются с домов и зданий. Йоль еще не наступил, но в воздухе витает аромат доброты, обещание тепла, а за ним — мороз, онемевшие костяшки пальцев, покрасневшая кожа и пальцы, которые Леви прячет в пальто. Время после Йоля всегда мрачное. Холод застывает, мертвеет, побуждая все живое не двигаться, а спать. Голод наступает тогда, когда пиршества уже давно переварены, когда то, что осталось от урожая, окончательно испортилось. Леви вспоминает о нехватке продовольствия, о людях, стоящих в очередях на холоде, чтобы ощутить разбавленный водой суп. Искаженные лица, голод, жажда чего-то, чего нет, что нельзя взять, даже украсть — и все равно желание искать. Леви понимает, что желание похоже на это, на своего рода голод. В казармах оживленно и шумно. Солдаты играют в карты, разжигают камины. Шёпот в общежитиях, бегущие шаги по коридорам, взрыв смеха за закрытыми дверьми. Они отдают честь, когда Леви проходит мимо — лениво, расслабившись после выпивки, сбрасывая с себя обязанности, словно что-то, что они могут сбросить со своих плеч. «У меня появился собственный, отдельный разум, — думает он. — Оно поселилось где-то в моём теле и срослось со мной. Мы — одно целое, и его не вырвать из меня.» — Командор Смит ждёт вас, сэр, — говорит ему кадет, и Леви коротко кивает. Это будоражит что-то внутри него, подталкивая к созревающей части самого себя. Поднимаясь по лестнице, он вспоминает, что большинство паразитов появляются в результате разложения. Они процветают благодаря разрушению. В хаосе и нищете. Они цепляются, находят способы выжить, питаются другими организмами, чтобы развиваться и адаптироваться, потому что это то, в чем хорош распад. Оно забирает живое. Оно пьет из света. Он отстраненно думает, что, возможно, это то, чем он занимался все это время. Он стучит — всего один раз — в дверь Эрвина и не ждет ответ. В кабинете тихо и темно. Леви уже привык к тому, как Эрвин склоняется над своим столом, к углу наклона его шеи, запястий, когда он записывает имена, слова, даты смерти. Леви мог нарисовать его фигуру с закрытыми глазами… Мог бы сделать это вслепую или даже во сне. Он следовал бы за распрямляющимися нитями этого существа внутри себя, говорящего на своем собственном языке. Каждый нерв откликается и тянется, тянется к этому телу. Свеча колышется рядом с кипой бумаг. Она отбрасывает тени на стены, вырисовывает их под скулами Эрвина. — А, Леви, — говорит командор, и в его голосе слышится усталость. Леви чувствует эту усталость во впадине ключиц — там, куда он всадил бы нож, чтобы угрожать жизни человека. Он чувствует ее до основания языка, ощущает вкус усталости на своем нёбе и наблюдает, как она расцветает на лице Эрвина, словно сморенная сном. — Пожалуйста, закрой дверь. Леви слушается. Он всё ещё в своём плаще, и вдруг чувствует себя глупо из-за этого. Запах лошади, на которой он возвращался домой из крепости, прилип к нему. Ему нужна ванна, чтобы согреться, чтобы что-то просочилось сквозь жесткую кожу, — достаточно хорошее, чтобы изменить форму тела, которое Эрвин вылепил в нечто иное. Если бы он мог посмотреть на собственную спину, то, кажется, смог бы найти отпечаток Эрвина, где его бедра прожигали дыры в тазу, где его пальцы вдавились в мягкость его талии. Он стал хрупким, пористым. Он тоже хочет сбросить притворство и долг с себя. Он хочет прорыться сквозь слои пота, пыли и смерти. Эрвин как-то сказал ему, что грибки нужны для баланса разложения и жизни, что без них мир просто нагромоздила бы вся эта гниль, груды тел, и, в конце концов, это отравило бы землю, воздух перестал бы быть достаточно чистым, чтобы им дышать. Леви задается вопросом, не спасает ли его этот паразит? Стал бы он тоже накапливать всю эту преданность, если бы эта штука не прогрызла ее насквозь? Может быть, именно такой была бы для него смерть: задохнуться от самого самого. Преданность расцветает в его порах, растёт из него, всё больше, больше и… Эрвин перестает писать и смотрит на него с другого конца комнаты. — Не хочешь присесть? Леви смотрит на него, затем на книжные полки справа от себя. Иллюстрированные энциклопедии, корешки, собирающие пыль, тома о растениях, горах, картограммы животных, собранные экспертами; страницы, на которых могли уместиться тысячи разных миров, но их все равно не хватает, чтобы наметить выход из Стен. Там есть книга о колдовстве. — Леви? — Все в порядке, — моргая, говорит он. — Зачем ты хотел меня видеть? Эрвин вздыхает, и Леви испытывает желание размять позвоночник. Он ощущает напряжение до самого затылка. На мгновение между ними воцаряется тишина. Ручка Эрвина застывает на стопке бумаг. Ветер свистит в окно за его спиной, буря грозит перерасти в метель. — Я думал, это очевидно, — говорит Эрвин. Леви смотрит, как он массирует свою затекшую шею, и думает, какова на вкус эта кожа. — Не совсем, нет, — бурчит Леви. Воздух режет, как старые клинки, которые они когда-то направляли друг на друга. Леви помнит споры, резкость своего языка. Он помнит, как напитывался ненавистью и при этом всё ещё умирал от голода. — Я устал. Это не может подождать? — Он переминается с ноги на ногу, словно собирается уходить. — Леви, пожалуйста. — Эрвин на мгновение замолкает. — Я думал, мы это прошли. Он тяжело вздыхает. Это выводит его из себя в мгновение ока. Как будто он от чего-то отказывается, как будто он открывает дверь, чтобы Леви ушел. Зима задерживается в стенах вокруг них, она движется, словно комната медленно вращается. Сухие дрова трещат и осыпаются в камине; это останавливает Леви на месте. Он чувствует желание прижать руку к стене — как это делал я, когда он двигался во мне, — как будто это могло заговорить с ним. Прошлой ночью он чувствовал дыхание Эрвина сквозь камни, ощущал его бессонницу и тоску сквозь всё здание. Он задается вопросом, почему не слышит его сейчас. Ему требуется ещё немного времени, прежде чем снять пальто. Он вешает его у двери, прежде чем присоединиться к Эрвину за столом. Командир наблюдает за ним, как он проходит и подходит ближе. Так близко, что свеча, наконец, соединяет их тени вместе. Леви прислоняется к столу, уставившись на Эрвина так, словно тот только что поглотил солнце. Короткие ногти впиваются в покрытое лаком красное дерево, как впились бы в предплечье Эрвина — стол словно недавно выросшая конечность, настолько неотделимая от человека, что Леви наполовину ожидает, что тот вздрогнет от царапины. Он мог бы схватить стопку бумаг и выбросить её в окно — и это тоже могло бы повлиять на командора. Может быть, они разлетелись бы на мелкие обрывки. И лишь на секунду Леви отвёл бы взгляд, а потом Эрвин тоже поплыл бы вниз по зданию, очень плавно, мокрый от снега и перепачканный собственными чернилами. — В чём дело? — спрашивает Леви. В его голосе звучит упрямство. Он хочет соскрести со своих локтей кожу, покрытую коркой, хочет вырвать из себя эту тревогу. Он боится разговоров, упреков. Он верит… Нет, он уверен, что это произойдет. Может быть, не сейчас, но очень скоро. Каково это — быть паразитом? Ты никогда не узнаешь. Нет, ты не узнаешь, потому что ты существуешь вовне. Ты не тень. Это случится, когда ты устанешь наблюдать, как я цепляюсь за тебя, расту на твоих плечах. Когда ты поймешь, что я не состою из тех же веществ, что и ты. Я везде, но меня так легко упустить из виду... вот почему ты находишь меня полезным. Ты устанешь от меня, когда я перестану служить тебе, когда моя плоть превратится в гниль меж твоими задними зубами. Я не могу прокормить такого человека, как ты. Меня недостаточно. Эрвин прочищает горло. — Я хотел бы знать, зачем ты пришел в мою спальню прошлой ночью. Леви усмехается. Свет меняется, когда он двигается и пожимает плечами. Пламя мерцает. — Ты мог бы сказать мне уйти. Эрвин моргает, глядя на него, и Леви удивляется тому, насколько тихо ведёт себя паразит. Он словно парит, свернувшись калачиком и наевшись, как змея, показывающая своё брюхо солнцу. Его взгляд задерживается на горле Эрвина, наблюдая за тем, как кадык поднимается и опускается, когда тот сглатывает. Ему хочется впиться зубами в глотку, вдохнуть, зарыться в него, пока у него не закружится голова от запаха, пока всё, что он не сможет сделать, — это цепляться ногтями за спину Эрвина, чтобы увидеть проблеск чего-то более мощного. — Я не это имел в виду, — вздыхает Эрвин. — Я знаю, каковы были мои намерения. Я подвергаю сомнению твои. Что-то заставило меня. Нет… Я хотел. Мы хотели. Ты и я. Эта штука и мы. Мы втроём. Леви отводит взгляд. — Мне было нужно. Он слышит, как Эрвин шумно втягивает воздух; как раздаётся тихий хруст его коленных суставов, когда он вытягивает ногу под столом. — Тебе нужно было это сделать. Леви знает, что он думает, взвешивает возможности, слова, значения. — Это было с целью... — Не смей, — рычит Леви. — ... облегчения? Леви хотел бы встать и уйти. Он бы хлопнул дверью, как часто делал раньше. — Что это должно означать? — Его губы растягиваются, обнажая нижние зубы. Он всё еще умеет быть злым, бешеным. Он привык быть диким псом. При случае он знал, как стиснуть челюсти, обнажая оскал. Он ползал в грязи. И он бы снова сделал это хорошо. — Это нормально — искать секса, Леви. Вот что это должно означать. — Ну, ты, конечно, можешь идти на хуй, если думаешь, что я... — Это было в первый раз? Эрвин соединяет в замок руки на коленях, и под его глазами пролегла тень знания, понимания. Леви щёлкает языком, чувствуя на щеках румянец. По краям лица Эрвина струится свет, резкий и жесткий, как пощечина. — Я уже отвечал на этот вопрос. — Леви стискивает зубы. — Ты уже спрашивал меня. — Он выпрямляет спину, по-военному, и паразит шевелится внутри него — пока дремлющий, но в сознании, и как хвост кошки, беспокойно ворочающийся во сне. У него возникает ощущение, что эта сеть мыслит вне его сознания, сама по себе, но связана с каждым нервом. Каждой эмоцией. И эта сеть беспокоится, потому что беспокоится Леви. — То, что мы сделали, да, ты мне сказал. Но было ли это в первый раз, вообще? С кем-то может быть был? Леви наконец выпрямляется, широко раскрыв глаза, загнанный в угол. «Этот человек не в счёт, — ворчит паразит. — Мы отправили его на корм гниению и вредителям. Его мертвая плоть служила большей цели, чем когда он жил. Он ничего не забрал у нас.» — Так ты и об этом ведешь записи? — огрызается Леви. — Ты боишься подхватить какую-нибудь отвратительную болезнь от подземной крысы? Пальцы Эрвина смыкаются на его запястье. Леви чувствует порыв вырваться, бить и кусать, пока не насытится гневом, пока кровь не потечет по его губам; пока он не откусит больше, чем сможет прожевать... Правосудие! Однако хватка Эрвина не суровая и не нежданная. Большие пальцы обхватывают чужие, осознавая одновременно и прочность и хрупкость костей. Его длинные пальцы медленно сжимают ладонь Леви, рисуя на ней успокаивающие круги, будто высасывая яд. — Я просто задаюсь вопросом, почему ты выбрал меня, Леви. Я не беспокоюсь ни о чем подобном. Я просто пытаюсь понять. Его гнев утихает так же быстро, как и возникает: ещё не родившийся, но уже задушенный. Леви принимает прикосновение, растворяясь в нём. Его клетки перестраиваются под тепло этой руки, тянутся, порхают, как мотыльки, ведомые к свету. Он чувствует, как они скапливаются в его ладони, там, где примостились пальцы Эрвина. — Потому что я доверяю тебе. Слова Леви приходят сами собой. Его веки закрываются. В то время как его разум дрейфует, мурлыча от удовольствия, в нём просыпается что-то ещё: нити желания, жаждущие более длительного прикосновения, более крепкого сжатия. — Потому что это можешь быть только ты. — Только я? — повторяет Эрвин. Любопытство, покрытое сахаром и медом. Он не отпускает руку Леви, а мягко тянет её к себе, и этого становится достаточно, чтобы тело Леви стало ближе: нежное, безмятежное расслабление мышц, похожее на скольжение масла. Эрвин расставляет ноги так, чтобы Леви мог оседлать его, и нервы вибрируют везде, где они соприкасаются. Его губы скользят по изгибу шеи Эрвина, чтобы прижаться к яремной вене. Руки, как пауки, вцепляются в его рубашку. Эрвин прижимает его к себе: теплый и потакающий. Ремни их снаряжения цепляются там, где встречаются их бедра. — Вам это нужно, Капитан? — шепчет командир, касаясь губами мочки его уха, и Леви… выплескивается из своих костей, вытекает из трещин позвоночника, сплетаясь с целым новым организмом в его позвонках. Он вздыхает, высоко и уязвимо, выныривая из-под льда воспоминаний о прошедшей ночи. — Нужно? — повторяет Эрвин. — Да... — выдыхает Леви. Его голос становится таким тонким, будто хрупким. Губы прослеживают линию между шеей Эрвина и впадинкой между ключицами. — Присоединяйся ко мне в спальне. Давай смоем этот день, согреем тебя. А там посмотрим. Леви может лишь кивнуть, опустив глаза. Нет ничего более странного, чем стоять перед Эрвином так, как сейчас стоит Леви: с зажженными свечами, уязвимо видимый и уже распробованный, не подлежащий восстановлению. Леви чувствует себя помеченным. Он чувствует себя желанным. Ванна наполняется, от воды идет пар; Эрвин расстегнул рубашку, и Леви считает следы на груди от креплений снаряжения, и акварельной краской эти цветы распускаются под кожей — то, что Леви не может абсорбировать, от чего не может его избавить. Он обнаруживает, что его рука повисла в воздухе, и Эрвин внимательно наблюдает за ним. Леви уже обрабатывал его раны раньше — он знает эту кожу. Знает её запах. Он целовал её сейчас, где не осталось много тайн, и всё же... — Ты можешь прикоснуться ко мне, — говорит Эрвин, и Леви чувствует корни этого разрешения вплоть до основания позвоночника. Благословение, молитву, нет… Разрешение Эрвина — это святилище, убежище от мира. Это может поставить его на колени. Леви прикасается к нему. Медленно. Расплавленный золотистый воск капает со свечей, а его пальцы касаются впадин и холмиков на груди. Эрвин вздрагивает, словно не ожидая этого, и под языком Леви скапливается благоговение. Он прижимает ладонь к груди, ещё более нежной; прослеживает подъем грудных мышц Эрвина, ощущает потребность целовать, сжимать. Его большой палец касается соска, и Эрвин втягивает воздух сквозь зубы. Чувствительный. — Прошлой ночью мы мало разговаривали, — шепчет Эрвин. Его голос звучит уверенно, будто намечает путь на карте. — Поэтому я решил, что сегодня мы будем действовать иначе. Сейчас паразит приручен и в основном ведет себя тихо. Он внемлет. Леви чувствует, как он негромко гудит, будто журчит вода в пещере… Эрвин властен над ним. Леви поднимает на него глаза. Он тоже внимателен. — Мы будем узнавать друг о друге много нового, даже если поначалу это будет казаться неудобным. Ты готов к этому? Леви смотрит на его рот, видит, как язык изгибается за идеально выровненными зубами. Ему хотелось бы отдохнуть там, полежать на горячей влаге. Эрвин разговаривал бы с ним, рассказывал бы ему истории о море, горах, о мире за их пределами. А Леви слушал бы, он был бы пищей для вкусовых рецепторов Эрвина, а вкусовые рецепторы Эрвина были бы пищей для него. — Я… Да, — Он медленно кивает. — Я… — Тогда пойдем. Эрвин тянет за ремень его снаряжения, расстегивая. Он освобождает Леви от рубашки, но не бесцеремонно — он позволяет ей соскользнуть вниз по спине Леви, обхватывая его талию руками, так будто измеряя ее ширину. Он портной нашего удовольствия и заботы. Он знает нас. Его глаза всё считывают, а чувства нас принимают. Никто не может добиться более точных измерений. Невозможно масштабировать то, что бесконечное. Вечно странствующий, бесконечно расширяющийся. Он держит эту бесконечность в своих ладонях. Наконец они сбрасывают свою одежду. Солдатская форма падет на кафельный пол, и вот они уже оба обнажены, поражены при виде друг друга. — Прекрасный, — хрипло говорит Эрвин, изнемогая, и от голода расширяются значки, следя за изгибами тела Леви. Эрвин твёрд, методичен, но не спешит и почти ленив. Он изучает Леви, как изучал бы поле боя, оценивая самый мудрый и безопасный подход. Его глаза темнеют, когда он прослеживает созвездие шрамов, серебристые полосы на бледной коже Леви. — Ты... — он колеблется, притягивая Леви ближе, пока не становится слишком трудно определить, где начинается один и заканчивается другой. Леви целует его в грудь. Губы влажные от желания. Эрвин мычит, проводя рукой по волосам. Вчера вечером они оба были нетерпеливы, мчались, быстро и бездумно. Но сейчас все по-другому. Эрвин пахнет собой — мускусом и теплом, как трава, может быть, сухая и ломкая; дерево, потёртая кожа. Леви закрывает глаза, губы шевелятся сами по себе. Если бы только он мог откусить, оставить кусочек себе. Его бедра вздрагивают, когда Эрвин осторожно обхватывает рукой его член — тоже твердый, но податливый под кожей. Лёгкая, едва заметная ласка, но достаточная, чтобы раскрыть его; он расходится по швам, истончается, грозясь сломаться. Замедленная катастрофа; ещё одно чудо. — Хорошо? Леви не отвечает, только стонет, прижимаясь лбом к груди Эрвина, впиваясь ногтями в его плечи. — Давай залезем в ванную. Уложить Леви в ванну несложно. Он словно марионетка, Эрвин сгибает его ноги, складывает руки, чтобы ему было удобно. Эрвин присоединяется и устраивается за спиной, держит его, пока он не прислоняется к его груди. Они сидят в тишине, и Леви растворяется в его объятиях. Мыло пахнет чистотой, может быть, чем-то цветочным, и Эрвин проводит губкой по его шрамам, где он обжегся или запутался в проводах. Новое, но предопределённое. Они годами собирали их, выцарапывая себе возможности ногтями, пока кожа не окрасилась кровью. Вода струйками стекает по их конечностям. Они становятся бескостными, спутанными. Ванна слишком мала, чтобы Эрвин мог в ней поместиться, и колени выглядывают из-под мыльной пены. Они моют друг друга небрежно. Важность этого распространяется в этом моменте, вне времени, вне границ. Рука Эрвина снова спускается по его бедрам — и губы Леви приоткрываются. Не в силах перевести дыхание, когда прикосновения Эрвина становятся смелее, всё ещё мягкие, но более настойчивые, уверенные. На этот раз у него есть цель. Ему есть чему научить. Эрвин целует его шею, и Леви стонет, предлагая взять себя. Это унизительно до такой степени, что он не узнает себя. — Ты можешь попросить меня остановиться, — шепчет Эрвин. — Не надо. Они прижимаются друг к другу, двигаются, находят способ свести бедра до предела. Вздохи переходят в стоны, во рту влажно, пена прилипает к спинам. Эрвин держит лицо Леви, чтобы тот посмотрел на него. Он прижимает большой палец к его губам, побуждая открыть их. Леви позволяет ему; он чувствует, что его внимательно изучают, рассматривают, и в животе разливается тепло от желания. Эрвин проводит пальцем по передней стороне его зубов, затем между ними, словно проверяя их остроту. Леви сжимает челюсти, но не кусается – теперь он понимает лучше, потому что укрощён. Эрвин знает, где нужно надавить, где прикоснуться, чтобы добиться от него покорности. — Шшш, — хрипло успокаивает его Эрвин, удерживая на месте, и касается губами чужие. — Насладись этим. Мы договорились, что насладимся этим. Он — наше святилище, а мы — его собор. Мы построены для него — камни, созданные для бога, наша цель — его воспевание. Мы древние, а он чист. Его свет возлагает на наши тени долг, и поэтому мы будем служить, потому что мы выбрали. Мы выбрали. Мы позволили ему. Он берет у нас, а мы берем от него.***
Огонь окрашивает комнату в красный и золотой цвета; тьма нашла пристанище во взгляде Эрвина. Он наблюдает за Леви с того места, где сидит на краю кровати, и что-то зреет во всей этой мягкости; что-то резкое и необузданное; что-то, от чего у него белеют костяшки пальцев, когда он сжимает простыни. Лампа на прикроватном столике набрасывает свой свет, словно вуали, танцующие на стенах и струящиеся по спине Эрвина, покрывающие серебром его шрамы и окутывающие этим ореолом, как если бы мир вращался вокруг него. И это так… Леви падает на колени — и Эрвин издает звук, низкий и оценивающий, наблюдая за тем, как Леви подползает ближе. Его мраморные руки скользят по икрам Эрвина к коленям, раздвигая их, пока лицо не оказывается между бедер. Леви прижимается губами — красными и влажными — к горячей плоти, и его разум раскалывается подобно тому, как питаются грибы. Эрвин проводит рукой по волосам Леви, и его пальцы, подобны лебедям, скользят по воде. Леви зарывается носом в то место, где соединяются бедра Эрвина и его промежность, дыша, постанывая, пока его чувства поют на языке тела партнера, его загадок, его секретов. Он теряется в них, руки проследуют везде, до чего могут дотянуться. Эрвин твердый, горячий. Он не спрашивает, не направляет Леви дальше — он лишь наблюдает, нежно, заветно, о чём мог бы сказать Леви. И он правда может сказать наверняка, потому что он снова в его структуре; где-то там, где сталкиваются их умы, и где они сливаются. Возбуждение струится по телу Леви, растекаясь по венам, как дикий пожар, и по бёдрам. Оно растворяется в его крови, отступает и набирает силу, а затем превращается в шторм, разбивающийся о стенки его тела. Это заставляет его прогнуться. Если бы не его кости, не его кожа, не всё то твёрдое и преданное, что есть в Леви, то эта штука в нем погрузилось бы в Эрвина и никогда не вышла бы. Оно ныряло бы туда и расплывалось, заражая его, охраняя его своими зубами, вонзившимися в каждый дюйм кожи Эрвина. — Какое зрелище, — шепчет Эрвин, и от его голоса Леви кажется, что он подставляет лицо под водопад. — На коленях передо мной, обнаженный под светом. Такой жаждущий. Леви смотрит на него снизу вверх. Его губы приоткрыты, глаза потяжелевшие, как будто он очнулся от долгого сна. — Я видел тебя менее послушным, менее стремящимся угодить, — улыбается Эрвин без намека на жестокость. Он добрый. Он нежен в мягко-оранжевом сиянии, словно вылеплен из заката. Брать его в рот — самая естественная вещь в мире. Биологический принцип. Это происходит потому, что так и должно быть, но все равно это удивляет Эрвина. Его шок смягчается, выдох переходит в облегчение. Его голова откидывается назад. Сейчас он словно расплавился, руки и плечи обмякли; осколки стыда, бремени и долга перестраиваются в его сердце, словно неправильно вставленная кость встает на место. Эрвин вздыхает долго и глубоко, нахмурив брови над закрытыми глазами. — О, Леви. — Его пальцы все еще на шее Леви, голос едва ли не срывается. Леви снова смотрит на него — он медленно двигается, наклоняя шею, словно ища прикосновения Эрвина к своему затылку, его руководства. — Леви. Желание Эрвина на вкус как святость. Как соль. Оно огромно и божественно на плоском языке. Леви моргает ему как знак — да, как знак, что всё о чём пожелаешь, — и чувствует, как Эрвин дрожит... Он чувствует дрожь в его бедрах, едва сдерживаемую пылкость. Он держит его на ладони и в глотке. Уверенности в происходящем, осязаемости — этого достаточно, чтобы одурманить и свести с ума. Леви жаждет того, чтобы мозг отключился, как задувают свечу в темноте. Я там, где нужнее всего, думает он, и кожу покалывают мурашки, когда Эрвин стонет. Леви, одновременно посвященный и предлагающий. И он думает, что вполне может подавиться своей гордостью. «Это убьет нас, — думает он, и он пока не уверен, что конкретно имеет в виду. — Мы. Эрвин и я. Эрвин и я, и что бы ни было найдено в моей крови.» «Теперь, в глубине души, я знаю, что именно это поддерживало во мне жизнь все эти годы. Колдовство по линии крови — эта ужасная штука. Мы — нет, я… я чувствую, как оно дышит между трещинами моих позвонков. Это могло бы расколоть меня, но этого не произойдет, потому что мы заключили договор, не так ли? Мы нашли цель, нечто настолько сильное и чистое, что даже насилие не могло не согнуть перед этим спину.» «Мы — нож, сила — нечто настолько глубоко укоренившееся в мире, что потребовались бы сотни людей, чтобы причинить нам вред. И все же это убьет нас. Эта преданность. Это проклятие. Это спасло нас. И однажды это прикончит меня.» Глаза Леви наполнились слезами, на ресницах выступили незаметные слезинки, когда Эрвин позволил себе двигаться. Его рука всё ещё сжимает шею Леви. Медленно, но сильно. Это должно быть неприятно, но тело Леви то торгуется с дискомфортом, то отбрасывает его. Он раскрывается, увеличивая пространство для большего... Я могу дать гораздо больше. Все, что тебе нужно сделать, — это попросить. Леви думает о том, чтобы прикоснуться к себе, но не делает этого. Их танец догоняет ночь, пока в камине потрескивают дрова. Леви опускается все ниже, пока почти не задыхается, а Эрвин стонет, непристойно и красиво, дрожа на кровати, как будто он мог быть слабее, как будто он мог себе это позволить. Капли пота стекают по его лицу, вдоль линии подбородка. Его вздохи сопровождаются влажными звуками, доносящимися изо рта Леви. Эрвин дергает его за волосы: это предупреждение. В его глазах появляется новый блеск, когда он привлекает внимание Леви. — Я полагаю, ты доказал свою точку зрения, — говорит он, вздрагивая, а затем облизывает губы. — Если ты сейчас не остановишься, боюсь, ночь будет намного короче, чем я хотел бы. Леви замедляется, демонстрируя послушание, и хватка Эрвина в его волосах ослабевает. Его командир опирается на ладонь, из его груди снова вырывается стон, когда он наблюдает, как Леви облизывает его по всей длине, аккуратный в своем старании. Их конечности в танце, половицы скрипят, когда Эрвин опускает Леви на свою кровать. Шуршание простыней, кожа к коже, члены плотно прижаты. Леви заглушает стон, когда Эрвин вдавливает его в матрас, хватая за бедра. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, чего ты хочешь, — говорит он, и Леви пытается отвлечься от шума в голове, от давления в мозгу. Это похоже на тычок пальцем, дерганье за крючок там, где это одновременно запрещено и приветствуется. — Я хочу сделать именно то, чего ты от меня хочешь, я хочу видеть... Эрвин прикусывает нижнюю губу, прежде чем поцеловать его, крепко, глубоко и настойчиво, пробуя на вкус язык Леви. — Я хочу увидеть это на твоем лице. Я хочу услышать. Он многого хочет. Этот бог. И мы дадим ему весь наш мир, из которого мы сделаны. Позволь ему погрузиться в суть того, чем мы являемся, в сердцевину того, что создало нас. Леви чувствует, как слова обжигают. Эрвин овладел тональностью своего голоса, и больше не боится пользоваться им. Та зимняя ночь, проведенная в тишине дежурства, что-то изменила — Леви точно знает. Эрвин теперь ненасытен, вновь обретенный голод. Тяжесть его рук, давление его пальцев на самую мягкую часть бедер Леви — это взывает к разрушению, к чему-то, что следует вырезать лезвием. Леви хотел бы, чтобы Эрвин мог укусить его достаточно сильно, чтобы оторвать кусочек его плоти. «Может быть, я был ключом, — думает он, пряча лицо в плече Эрвина. — Может быть, он проник так глубоко внутрь меня, что нашел его там» — Леви, пожалуйста. — Эрвин целует его шею, лицо, протискивая свое тело между его ног, устраиваясь там. — Пожалуйста, я хочу услышать, как ты это скажешь. Он прикасается к нему повсюду, благоговейно, пальцами проводя по груди Леви до того места, где сужаются его бедра. Эрвин на мгновение теряется в этом зрелище, его руки обхватывают тело Леви — художник, осваивающий новый вид камня, открывающий его свойства по мере работы. Мрамор превращается в глину, гораздо более податливую, мягкую, раскрывающуюся под умелыми пальцами. Леви кажется, что он сейчас растает на кровати. — Это приказ? — Леви тяжело дышит, чувствуя один из толчков Эрвина своими бедрами; его член скользит вперёд, к изгибу его задницы. Они стонут друг другу в рот, широко раскрыв глаза, даже сейчас. Даже после всего, что произошло. — Может быть, — говорит Эрвин, впиваясь зубами в участок нежной кожи между шеей и плечом. Леви шипит сквозь стиснутые зубы - громкий, влажный звук. От укуса он вздрагивает, боль терзает его, словно что-то, что вот-вот разорвут на куски — умоляет быть разорванным на куски. Леви кивает, мышцы расслабляются: тяжелые и одновременно невесомые. — Да. Губы Эрвина касаются его уха. — Попроси об этом. — Я хочу... Молись, чтобы он мог услышать нас. Чтобы он мог даровать нам милость. Облегчение. Удовольствие. Удовольствие — это может быть только у него. Навсегда. Мы запутались. Пусть он переломает нам кости. Пусть он убьет нас. Леви смотрит на него в мерцающем свете, медленно моргая. — Сломай меня. — Он благоговеет в своем признании. — Я стал сильным. — Бессмертным. — Я никогда... не позволял... Почтение и признание Эрвина — редкий дар, малиновка в зимнем небе, красногрудая, пораженная в самое сердце, проблеск уязвимости. Он целует Леви в губы. — Хорошо, — говорит он. — Если ты позволишь, я так и сделаю. Тогда это была не любовь… Но что это сейчас? Любовь — благородная вещь. Она не ходит среди паразитов. Эрвин — он золотой, создан для этого, пригоден для этого — для любви — и все, что я могу дать, это остатки чего-то изношенного. Развалины и гниль. Что это такое, когда ты даешь такого рода разрешение? Когда все, что у тебя осталось, — это твоя сила, и ты отдаешь и ее тоже? Что это, эта готовность быть разбитым вдребезги? Леви хочет рассказать ему о мужчине, который принудил его. Он хочет сказать ему, что когда-то думал Эрвин тоже может быть таким человеком. Он хочет признаться в тех ночах, которые провёл, думая как вонзить нож в горло Эрвина, чтобы остановить поток слов, отрезать язык прежде, чем заговорит. Леви тогда устал от речей; он устал и разозлился, от постоянного копания в грязи в поисках еды, остатков гордости, устал царапать стены и двери. Эрвин тогда был фигурой, символом. Рана за рану, подумал он; очищающее убийство, хоть и бесполезное. Эти люди никогда не умирают, даже если отрезать им голову, две другие вырастают вновь. Леви думал, что это поможет — напиться этой крови. Питаться отравленной плотью. Но вместо этого он обнаружил флаги на мраморных арках — залитые солнцем комнаты и фортепианные песни. Пыль, оседающая в старых библиотеках, и знания, похожие на бумагу. Вкус Эрвина был подобен рассвету на кончике языка, и месть медленно угасала, оставляя покалывание в кончиках пальцев. Эрвин раскрывает его мягко, но уверенно. Любовник, который уже слишком хорошо знает своего партнера. Он давит туда, где его больше всего хотят, и трепет удовольствия граничит со слишком хорошим, слишком быстрым. Леви задыхается и стонет, лежа на спине, руки раскинуты на простынях. Горячее масло стекает по впадинам его тела, святое в своем блеске на пальцах Эрвина… Леви вытягивает шею, чтобы посмотреть, как он работает, преодолевая тугость мышц, забыв о собственной ноющей твердости. Эрвин выглядит любопытным, уверенным в себе, но всё еще заходясь румянцем и становясь чуть моложе, а его губы приоткрываются в благоговейном трепете перед тем, как Леви раскрывается. Три пальца кажутся невероятным напряжением, но Леви почти вытекает из собственных костей: он очарованный, ноги переплетаются за спиной Эрвина. Когда Эрвин берет его, они оба смотрят с благоговением. Шлепок оставляет след, показывая явную силу удовольствия. Низкое рычание эхом отдается в голове Леви, когда он чувствует, как его тело растягивается, становится бесконечным, податливым. Вторжение выбивает из него дух. Он сломлен — он жаждет называться Эрвином, принадлежать ему так, чтобы это все еще позволяло ему владеть собой. Он хочет выбора. Он хочет цепей, взаимной зависимости, которая приходит с ними. Он уже наш. А мы - его. Нет более крепкой связи. Эрвин ждет — такой чертовски терпеливый. Или, может быть, это уже не терпение. Это потакание своим желаниям — он пытается не сломаться, чтобы его не унесло. — Это… — спрашивает Леви. У него пересохло в горле и во рту. — Всегда так хорошо? Эрвин качает головой, на лбу выступает пот, брови сведены вместе. — Нет, не всегда. — Затрудненное дыхание Эрвина отдаётся в груди Леви. Оно проникает глубже, струится по бёдрам, и то, как он не может не двигаться, это как словно отдается стаккато, словно дрожь от холода. — Это… для меня тоже ново. Леви хватает Эрвина за предплечья, закидывая ноги повыше за спину. Он сосредотачивается на его лице — последнем оплоте его самообладания. — Я сказал… уничтожь меня. И просьба незамедлительно выполняется. Он чувствует, как рушатся последние из его стен, как отступают его охранники, как зверь покидает назначенный ему пост. Плотина прорывается, и своим прорывом она увлекает за собой Эрвина. Первое движение его бедер почти чересчур, и они оба вскрикивают в один голос, запутавшись до неузнаваемости. Леви не может сказать, где начинается он и где заканчивается Эрвин. Его голова откидывается на подушку, дыхание прерывистое и болезненное, как будто его ударили куда-то между ребрами и тазом. Он тянется к затылку Эрвина, царапая кожу ногтями, и это заставляет Эрвина стонать и двигаться, его плечо ударяется о челюсть Леви с каждым толчком. Эрвин произносит его имя так, как будто это он ломается, как будто это он получает благословение. Его лицо — его прекрасное лицо — примеряет на себя все эмоции: похоть, агонию, доверие и… о. Леви кажется, что кровать прогибается под его спиной, что земля, возможно, раскалывается. Эрвин пробирает его до мозга костей, там, где, возможно, находится желудок, или еще выше, у основания горла, угрожая задушить. Он задается вопросом, почувствовал бы он его, если бы надавил, почувствовал бы выпуклость Эрвина внутри себя. Эта мысль заставляет его выгибаться на кровати со стоном — высоким и несчастным, таким чертовски хрупким. — О боже, Леви… — Эрвин… Это и есть любовь. Леви моргает, ощущая, как откровение проникает в кости, обрамляя его лицо, стирая его в пыль. Он видит себя взмывающим в небо, крылатым и невесомым, он видит себя коленопреклоненным и рыдающим, и цепляющимся за что-то сакральное. Я люблю тебя. Капли пота стекают с волос Эрвина, пока его тело работает, мышцы напряжены от усилий, он трахает Леви мощными, точными толчками. Они смотрят друг на друга, и Леви думает, что может умереть. Я люблю тебя! — Эрвин… — Да, — говорит он. — Да, Леви. Леви. Я люблю тебя. — Не умирай, — шепчет Леви. — Не умирай. Эрвин моргает. Его взгляд смягчается, как медленно открывающаяся дверь. Он вдыхает, целует Леви и прижимает его к себе, пока двигается — он прижимает его крепко, руки сжимаются на его коже, как будто он может сломаться или развалиться на части, упасть, как песок просочиться сквозь пальцы. Он не бог, — понимает Леви. И это причиняет боль. Он человек. И нет никакого безопасного способа любить мужчину. Он думает об Эрвине, смотрящем в небо, на луга за стенами. Он видит его величественным, красивым — терзаемый тем, что уже умерло или скоро отомрет. Мучимый чувством вины, нити крошечных мечтаний выглядывают из его груди, хрупкие и бесформенные. Он видит себя стоящим на коленях в грязи, смотрящим снизу вверх на этого человека подобного солнцу, который спросил его имя. Он помнит, как думал, что мог ненавидеть его. Он помнит, что думал будет смотреть, как тот умирает…, но теперь он знает, что только одна из этих вещей правдива. Он любит Эрвина, а все любимое уязвимо. Они трескаются, потому что хрупкие. Вы можете увенчать их короной или поклоняться им — вы можете спрятать их, но их всегда найдут. Рано или поздно земля разверзнется, чтобы показать их, потому что она не может переварить красоту. Или совершенство. Это должно испортиться; это должно превратить кровь в вино, или вино в кровь — он не уверен, как именно. Он понимает, что плачет, только когда Эрвин вытирает слезы с его щек. Идиот, дурак. Леви закрывает глаза и всхлипывает ещё сильнее, постанывая от удовольствия. «Ты носишь смерть на своих плечах, — хочет сказать он. — Потому что думаешь, в этом есть что-то благородное. Гребанное освобождение грехов. Ты думаешь, могила сможет поглотить это и переварить — твою чертову вину!» Он молчит, пока его уносит, пальцы сжимают простыни, когда Эрвин берёт его ещё жестче. Сейчас все словно рушилось: мир, его структура. Внезапно Леви слышит, как оно проходит сквозь стены, здание, разносится по городу, равнинам и уходит корнями в землю. Он чувствует нарастающий оргазм Эрвина как свой собственный, в самой сердцевине, увлекающий его за собой. Его ногти до крови царапают лопатки Эрвина, когда он кричит, дрожа, выгибаясь всем телом. Он чувствует, как расширяется его грудная клетка, отдаваясь эхом в черепе. Это резонирует так, будто его ударили, лишив дара речи. Он ослеплен. В его голове звенят звуки, которые издает Эрвин, низкие и отчаянные, сжимающие его, как будто Леви может уйти — или уплыть прочь. Теперь он тяжело дышит ему в шею, размазывая поцелуи и слюну по ней, воя, как будто ему больно. — Ты мой, — говорит Эрвин, и это мольба, обещание. — Ты мой, правда? Леви кивает, его рука скользит вниз по затылку Эрвина, впиваясь пальцами в мягкую, кипящую кожу там. Прижимаясь к нему. Бедра Эрвина начинают подрагивать, а глаза Леви снова наполняются слезами, а в горле пересыхает от чего-то, что он не может произнести. — Не сдерживайся, — предупреждает Леви, задыхаясь. Его слезы больше не скатываются, а прилипают к ресницам. Он чувствует вкус соли, срывая простыни с кровати. Его чувства затуманиваются от твердого, настойчивого присутствия Эрвина, его определенности — его запаха, напряжения мышц, звука их кожи, когда они встречаются друг с другом. Это непристойно. Это подавляет. Его вкусовые рецепторы обжигает что-то, что, несомненно, является Эрвином. Связь вонзила зубы глубоко в его позвоночник, забирая все, что может. И он снова видит Эрвина. Не комнату, а его самого — он запечатлен, стоящий на Стене, на поле боя. Лицом к горизонту, указывая вдаль. И Леви стоит рядом, сильный и смертоносный, словно меч, готовый к бою. — Леви, — зовет Эрвин, входя в него сильно и глубоко. Он опускает голову, чтобы прикусить плечо Леви. — Подчиняйся моему следующему приказу. — Низкий тон его голоса почти переваливает его за край. — Да. — Его трясет, голос надтреснутый и тонкий. В голове звенит. Сердце бьётся где-то в горле, и он внезапно чувствует себя обреченным, стоя близко к обрыву, к падению, которое — он не уверен — сможет пережить. Он хочет умолять, но не знает, за что. Теперь ему есть что терять. Он не должен любить его. Они не должны этого делать. Это убьет его. Это убьет их обоих. Эрвин прижимает одну руку к голове Леви. Он берет его за руку, сжимая пальцы в своей ладони. Она поглощает его всего. — Кончи для меня. Леви всхлипывает, затем срывается. Его будто ловят в воздухе, из-за чего обрывается провод; обрушивается волна. Это разрушает его. Удовольствие выбивается из него силой последних толчков Эрвина. Они летят с обрыва единым целым. Связь рвется наружу, обвиваясь вокруг них и увлекая вниз, вниз, вниз, пока они не разобьются. Эрвин с криком падает на него сверху, придавив своим весом, но Леви не возражает, не чувствует ничего, кроме низкого гудения их совместного блаженства. Не слышит ничего, кроме белого шума облегчения. Они тяжело дышат, лежа рядом, слишком измученные, чтобы двигаться, говорить. Огонь потух, и в их комнате теперь темно. Связь крепнет, и Леви чувствует, как его грудная клетка наполняется и снова опускается.***
Несколько лет спустя, где-то в лесу умирает Кенни Аккерман. Солнце садится над ним медленно и милосердно, последний свет уходящего дня. — Каждый должен быть опьянен чем-то, чтобы продолжать двигаться вперед. — Струйки крови стекают по его лицу, ветер разносит запах горелой кожи. — Каждый был рабом чего-то. Даже он. Кенни рвет в траву между его ног. — А ты, кто ты такой? — спрашивает он, посмеиваясь. Затем давится смехом. — Герой? Леви опускается на колени перед ним и хватает его за лацканы пальто. То самое, старое, рваное пальто. — Кенни. Расскажи мне всё, что знаешь. Кенни фыркает. Леви думает, что он, возможно, улыбается. — Это отвратительно, не так ли? Чувствовать эту штуку внутри себя. Что-то загорается в глазах Кенни, и Леви улавливает это, когда поднимает на него взгляд. Возможно, согласие. Мягкая отдача умирающего разума. — Мы, Аккерманы, и это наше. Наш напиток. Наше рабство. Леви крепче сжимает воротник Кенни. Холодный бриз обдувает бисеринки пота, стекающие по его шее. — Кто мы такие? — спрашивает Леви. — Что это? — Когда они построили всё это: эти гребаные города и это гребанное правительство, нас послали рыть землю. Нас сделали сильными. Мы были способны. — Кенни снова кашляет. Леви беспокоится, что он может умереть, прежде чем расскажет остальную часть истории. — Первые спустились в шахты, а затем, за нами последовала куча других людей, чтобы построить эту долбаную дыру, которую назвали «Подземным городом». Он делает паузу и сплевывает ещё больше крови. Вытирает ее тыльной стороной ладони. — Король не ожидал того, что они там нашли — гниль, эту чертову штуку. Она так долго была скрыта, что когда её наконец выпустили на свободу, она заразила всех. И там все погибли. Все — кроме нас. — Аккерман, — говорит Леви, кивая. Он хмурится, вглядываясь в закат. — Это вирус? — Паразит, да. У нас был иммунитет — мы невосприимчивы. Корона заставила нас навести порядок. Они заставили нас закончить работу, чтобы те с поверхности могли спать спокойно. — Если у нас иммунитет… — Леви опускает пистолет. Кенни больше не представляет угрозы. — Почему это всё ещё воздействует на нас? Кенни снова посмеивается. Голос прокуренный, вымученный. — Потому что оно живое. Оно заключило с нами сделку. Это существо — голодно. И если оно не может есть, то становится одержимым. Оно не может съесть нас, поэтому забирает то, что мы любим больше всего. Чем мы дорожим, это... — Он вдыхает, прижимая руку к груди. — Мы — клетка для этой штуки. Она случайным образом делает нас сильнее, быстрее. Но она не может выбраться, не может поглотить нас изнутри, поэтому она сводит нас с ума. Корона попыталась воспользоваться этим, но — ха — их сторожевые псы укусили их в ответ, потому что одержимостью нельзя командовать. Её нельзя, черт возьми, принудить. — Значит, они выследили нас, так, — понимающе говорит Леви. — Отправили нас обратно в Подземелье. — Да, — хрипит Кенни, приваливаясь спиной к дереву позади него. — Вот как они «договариваются с монстрами, которых создают. Когда они больше не могли нас использовать—нас заставили замолчать. Слишком сильны. Слишком опасны. Не преданны нужным людям. Леви вздыхает, как будто отпускает что-то слишком тяжелое, чтобы нести. — Это хочет навредить тому, что мы любим? — Не волнуйся, — смеется Кенни, и еще больше крови брызнуло на его губы, попадая на лицо Леви. — Это не причинит ему вреда, ах. Ах. Оно хочет владеть им; оно хочет распробовать его вкус. Но оно не может получить его. Ты — крепость. Ты можешь любить, сколько хочешь, можешь упиваться им, сколько влезет. Черт, я надеюсь, ты еще долго будешь вилять хвостом перед своим милым хозяином. Леви вздрагивает. Угасающий свет падает на здоровый глаз Кенни — такой же серо-стальной. Блеск серебряного меча. — Кем ты был моей матери? — Ха, ты идиот, — он выглядит искренне забавляющимся. Почти нежным. Леви чувствует, что кто-то пытается вспороть его. — Я просто был её братом. Тогда, получается, он мой дядя. Мой дядя. — В тот день, почему ты бросил меня? — спрашивает Леви. Кенни пожимает плечами из последних сил. Леви кладет руку ему на плечо. «Он умирает, — думает Леви. — Это последний раз, когда я вижу его живым.» — Потому что я не предназначен, — с трудом выговаривает он сквозь новый приступ кашля, — быть кому-то отцом. Леви смотрит, как Кенни покидает этот мир, когда отдает ему сыворотку, надежно спрятанную в маленькой черной коробочке. Он смотрит, как Кенни уходит, и это тихо, как угасание свечи; как будто разжимается мышца. Леви ненавидит его. Или, может быть, любит. Он уже не уверен. Теперь он знает, что Кенни покинул его, надеясь, что Леви станет лучшим человеком, чем он сам. Теперь он знает, что это была доброта, что это означало проявить своего рода мягкость. — Ты действительно был дерьмовым отцом, — говорит ему Леви, когда Кенни больше не может его слышать. — Ты мудак. Он уверен, что будет оплакивать его. Он попросит людей вернуться за его телом. Устроит ему достойные похороны. «Значит, в конце концов, это была любовь, — решает он, когда наконец встает, всматриваясь в небо из-под крон деревьев. — Это тоже была своего рода любовь.» Его лошадь фыркает, когда Леви Аккерман забирается обратно в седло. Он вспоминает ту книгу о любви. О мягких, вежливых людях, живущих мягким, вежливым образом. Их безупречная привязанность; их нежные слова. Сегодня вечером он найдет Эрвина дома, пока ещё в безопасности, и расскажет ему все о своей родословной, матери и дяде. Он расскажет ему о том, что у него в крови, и, возможно, Эрвин поймет. Может быть, он найдет в своих книгах больше легенд и теорий, потратит часы на их изучение в поисках какого-нибудь намека. Они будут целоваться, и будут залечивать свои раны, свои синяки. На их телах следы, которые невозможно стереть. Они будут спорить и проклинать друг друга. И Леви все равно будет любить его так же, если не сильнее. Он будет любить его, купающегося в крови и грязи, в болезни и здравии, в утратах и чувстве вины. Он будет любить его на поле боя или в постели; танцующего или летящего. Он будет любить его столько, сколько может.
