S & N

«Если людей тошнит от собственной правды,

то зачем выпрашивать еще чужую?»

Дни размылись в одно бесконечное похмелье. Саске не помнил, когда в последний раз ел — может, вчера, а может, позавчера. Время потеряло смысл, превратившись в череду глотков из бутылки и затяжек сигаретой. Голова гудела как трансформаторная будка — низко, с редкими всплесками напряжения где-то в затылке. Квартира пропахла перегаром и пеплом. На кухонном столе выстроился ряд пустых бутылок — молчаливые свидетели. Он их не убирал. Пусть стоят. Пусть смотрят. В памяти зияли дыры размером с гордость. Какая ирония — алкоголь должен был стереть воспоминания, а вместо этого стирал настоящее, оставляя прошлое всё таким же ярким и болезненным. Он прикрыл глаза, позволяя сознанию плыть между мигренью и тошнотой. В висках пульсировало. Кровь отстукивала ритм — тот самый, что он никак не мог поймать на репетициях. Музыка ускользала, оставляя только фантомное эхо, которое когда-то казалось важным. В ванной что-то капало. Звук капель конфликтовал с биением сердца, создавая дисгармонию, из-за чего хотелось содрать кожу. Интересно, так чувствуют себя утопленники? Когда вода заполняет лёгкие, а сознание ещё цепляется за последние проблески жизни — вот этой мучительной необходимостью сделать вдох, хотя знаешь, что вдоха не произойдет. На столе белел конверт от Итачи. Третий за неделю — брат методично приносил их, подкармливая, как бродячую собаку. Первые два Саске сжёг, не открывая. Смотрел, как бумага чернеет по краям, как корчатся в огне купюры. Третий он вскрыл. Забавно, как иногда самые незначительные предательства становятся способом спрятаться от главного. «Не воруй хотя бы». Забота. Какое мерзкое слово. Оно липнет к языку как старая жвачка, оставляя привкус фальши и снисхождения. Брат. Семья. Ответственность. Слова-паразиты, слова-присоски, высасывающие жизнь под видом любви. Саске смял записку. Деньги жгли пальцы, но он заставил себя их взять. Каждая купюра — пощечина. Но что такое эта боль по сравнению с той, что приходит каждую ночь? Когда просыпаешься и понимаешь — ты мог бы всё изменить. Просто сказать: «Я ошибся. Вернись». Но нет. Потому что признать ошибку с деньгами — это просто очередное падение. А признать ошибку с Наруто — это признать, что вся твоя жизнь была построена на лжи. Что месть, музыка, борьба с системой — всё это было просто способом спрятаться от настоящего страха. Страха стать кем-то бóльшим, чем твоя ненависть. Взять деньги у Итачи — это просто ещё один способ себя наказать. За трусость. За то, что не можешь признать главного — что музыка была лишь предлогом. Что ты оттолкнул Наруто не потому, что он мешал. А потому что испугался — насколько быстро он стал важнее всего, во что ты когда-либо верил. И теперь... Теперь остаётся только собирать осколки собственной гордости. Брать деньги у брата — потому что даже это предательство легче, чем посмотреть правде в глаза. Пить, пока реальность не размоется достаточно, чтобы можно было притвориться, что ты всё ещё тот же. Человек, которому не нужен никто. Ложь. Потому что на тумбочке лежала пачка сигарет — одна из тех, что он продолжал раскладывать по квартире. Как приманку. Как попытку создать иллюзию присутствия. Сигареты оставались нетронутыми. Конечно — здесь больше некому их воровать. Некому дрожать под его пальцами. Некому... Быть. Он резко встал — голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. На кровати что-то белело — его футболка. Саске схватил её с постели. В нос ударил знакомый запах. Он швырнул футболку в угол, но тот уже успел проникнуть внутрь, растекаясь по венам как яд. Сколько вещей он уже пытался выбросить? Сколько раз доходил до мусорного бака, сжимая в руках очередное напоминание? И сколько раз возвращался — как побитая собака, как конченный наркоман, неспособный отказаться от своей дозы? Тошнота. Донимает тошнота до коликов. Он еле успел добраться до ванной. Блевал долго и мучительно — желчью и ненавистью к себе. К своей слабости. К этой грёбаной зависимости, что оказалась сильнее любых принципов. Ладони скользили по холодному кафелю. Руки дрожали. Он мог обмануть Итачи. Мог обмануть группу. Мог обмануть даже собственное отражение в зеркале, если бы постарался. Но эти сигареты, расставленные по квартире как капканы, выдавали его с потрохами. Каждая нетронутая пачка была признанием. Каждая скомканная футболка — уликой. Каждый глоток виски — попыткой утопить правду на дне бутылки. Вот только правда не тонула. Она всплывала — как труп утопленника, как все его грёбаные принципы. Саске сполз по стене, утыкаясь лбом в колени. Что ж. По крайней мере, теперь он сможет купить достаточно, чтобы хотя бы перестать чувствовать этот грёбанный запах. От желудка к горлу поднималась новая волна тошноты.

***

Ямато смотрел на циферблат часов, стараясь не выдать раздражения. Саске опаздывал уже на сорок минут. Суйгецу стоял у микрофона, рассеянно перебирая струны гитары — какой-то неестественно собранный, почти звенящий от напряжения. Джуго сидел за барабанами, механически крутя в руках палочки, словно происходящее его не касалось, но плечи выдавали. Дверь распахнулась с грохотом — чуть не слетела с петель. Запах перегара ударил ещё до того, как Саске ввалился внутрь. — О, — Суйгецу оскалился в улыбку, перехватывая гитару поудобнее, — его величество соизволило. Саске даже головы не повернул. Рухнул на колени перед чехлом, начал возиться с молнией — пальцы тряслись, но он не останавливался. В конце концов, молния треснула, и Учиха просто рванул её, разрывая ткань. — Может, для начала проспишься? — Суйгецу провёл медиатором по струнам, извлекая резкий, неприятный звук. — А то как-то стрёмно выглядишь. Прям совсем. — Завали, — голос был хриплым. — А то что? — Суйгецу качнулся вперед. — Блеванёшь на меня? Или... — Я тебе, блять, челюсть сломаю, — Саске наконец поднял голову. — Давайте начинать, — оборвал Ямато, хлопая в ладоши. — Саске? Тот с трудом поднялся, покачнувшись. Первая басовая линия вышла смазанной. Пальцы соскользнули со струн, и Саске выругался. За спиной раздался короткий смешок — Суйгецу даже не пытался скрыть презрения: — Может, сыграем что попроще? — он картинно тронул струны своей гитары. — Я тебя предупреждал, — Саске развернулся всем телом. — Знаешь, забавно получается, — Суйгецу вдруг перекинул гитару за спину. — Когда я был в говно, ты так любил строить из себя ахуенно правильного. А теперь что? Теперь ты просто жалкий... Саске бросился на него. Бас с грохотом полетел на пол. Они покатились по студии — месиво из ударов, ругани и какой-то первобытной обиды. — Хватит! — Ямато попытался их растащить, но Саске был как одержимый. — Ну давай! — хрипел Суйгецу сквозь смех. — Может, так полегчает? Хотя... — его глаза сузились, даже сквозь кровь в них читалось торжество, — вряд ли. Тебе ж не это нужно, да? Тебе нужно... — Завались, блять! — Саске впечатал его затылком в пол. — Просто завались нахуй! Джуго наконец поднялся из-за установки. Одним движением оторвал Саске от Суйгецу, отшвырнул к стене. Тот рухнул, но тут же вскочил — покачиваясь и утирая кровь рукавом. — Всё, — отрезал Ямато. — На сегодня хватит. Саске дёрнул плечом. Тошнота. Сука, донимает тошнота. Он схватил бас с пола — гриф уже треснул, струны перекосило. Запихнул его в разорванный чехол. Руки дрожали. Он чуть сжал пальцы, и спазм отдался болью в суставах. Поднялся. Сделал шаг. Ещё один — ноги слушались через силу, но вёл его уже не разум, а инерция. Дверь. — Саске, — позвал Ямато. — Останься. Тот замер, покачиваясь. Кровь с разбитой губы капала на воротник куртки. За его спиной Суйгецу вдруг начал смеяться: — Знаете что? — он провёл пальцем по разбитой скуле, разглядывая кровь. — Мы все тут такие... правильные. Такие принципиальные. — Он поднял глаза на Джуго. — Особенно некоторые. Всегда знают, как лучше. Что делать. Кого бросить. Джуго дрогнул за установкой, но не поднял взгляд от барабанов. Только пальцы сильнее сжали палочки. — А я вот... — Суйгецу качнулся, доставая гитару из-под спины, которая сильно пострадала. — Я и так заебись. Прям охуенно заебись. Без вашей грёбаной заботы. Его голос сорвался, лицо оскалилось: — Эй, Саске! Может, тебе тоже попробовать? Бросить всё? — Он сплюнул кровью. — Ах да, ты же уже... Джуго вдруг поднялся из-за барабанов. Палочки с грохотом упали на пол. — Хватит, — его голос прозвучал глухо. — А что такое? — Суйгецу развернулся к нему всем телом. — Вам можно людей бросать, а мне даже поговорить об этом нельзя? — Ты не об этом говоришь. — А о чём? О том, как ты, блять, обо мне заботился? Как решил за меня, что мне нужно? Как... Он осёкся, сглотнув. В студии повисла тишина. — Идите нахуй. — Дверь хлопнула за спиной Саске. Эхо прокатилось по студии, затихая где-то в углах. Суйгецу сидел, вцепившись в гриф гитары. — Знаешь, — он не смотрел на Джуго, — я ведь правда в порядке. Ахуенно в порядке. — Его пальцы дрожали. — Только вот нахуя? Зачем быть в порядке, если... Он не договорил. Схватил гитару, направился к выходу. — Суйгецу, — позвал Джуго. — В одном я с Саске согласен, — бросил он в дверях, выкидывая средний палец. — Идите нахуй. Ямато устало потёр переносицу. Он хотел что-то сказать, но вдруг понял — бессмысленно. Есть вещи страшнее запоя и сломанных гитар. За годы работы с молодыми музыкантами он повидал всякое — и наркоту, и алкоголь, и драки из-за девчонок. Но такой гремучей смеси из гордости, боли и саморазрушения давно не встречал. Может, именно поэтому их музыка была такой живой. Пока они ещё могли её играть.

***

Репетиции превратились в пытку — каждая нота звучала фальшиво, каждый аккорд рассыпался, не успев собраться. Музыка, его грёбаная музыка, которая должна была разрушить систему, теперь сама разрушалась, рассыпаясь в прах. Ямато что-то говорил про технику, про ритм, про грёбаную концентрацию. Суйгецу демонстративно закатывал глаза. Джуго молчал за установкой, отбивая ритм с механической точностью робота. А внутри Саске что-то выло, выворачивалось наизнанку: Это всё грёбаный бас — старый, расстроенный, ведь на хороший новый денег не хватило. Только на алкоголь. Это всё эта ублюдочная акустика. Это всё ебучий Суйгецу, которому хотелось вырвать зубы — просто чтобы перестал лыбиться. Это всё эти шавки из лейбла. Это всё... Враньё. Каждый вечер он возвращался в пустую квартиру. Пил. Блевал. Пил снова. Пачки сигарет множились как грибы после дождя — на подоконниках, на тумбочках, на полу у кровати. «А чего ты ожидал?» — шептал внутренний голос. Заткнись. Он методично напивался до беспамятства, но память, сука, продолжала работать, да ещё и избирательно. Сохраняла каждое прикосновение, каждый вздох, каждый... В какой-то момент рука сама скользнула под резинку штанов. Знакомое движение, выработанный рефлекс. Член дёрнулся навстречу прикосновению — предательски твёрдый и горячий. Тело помнило — как сжимать пальцы на чужом горле до хрипа, как впиваться зубами в кожу до крови, как метить территорию синяками и укусами. Блять. Он стиснул зубы, пытаясь думать о ком-то другом. О тех, кого трахал до. О тех, кого мог бы трахнуть после. О любых грёбаных телах, лишь бы не... Предательский мозг подкидывал образы: как Наруто выгибался под ним, как дрожал, как принимал боль. Как метки расцветали на его коже — фиолетовые, чёрные, зелёные. Как грёбаная палитра. Как картина. Как доказательство власти. Ложь. Рука двигалась всё быстрее, до жжения, до боли. Кожа горела под пальцами, яйца поджимались. Хотелось содрать её, выскрести из себя эти воспоминания — запах его пота, вкус его крови, звук его стонов. Это... Желание. Оргазм накрыл — мышцы свело судорогой, в глазах потемнело. Он кончил с яростным стоном. Сперма брызнула на живот. Семя. Кровь. Блевотина. Теперь всё одно. В комнате темно. Донимает тошнота. Тело колотила крупная дрожь — то ли от оргазма, то ли от отвращения к себе. Он с трудом встал, цепляясь за стену трясущимися руками. На тумбочке белела очередная пачка сигарет. В голове крутилось одно слово: «патетика». Вот чем всё это было — жалкой, дешёвой патетикой. Пачки сигарет как напоминание. Пьянство как защита. Дрочка как... Попытка удержать то, что уже ушло. «А было ли оно твоим?» — никак не унимался внутренний голос. Заткнисьзаткнисьзаткнись. Он добрался до ванной. Долго стоял под холодным душем, пока зубы не начали стучать. Каждый грёбаный день музыка ускользала всё дальше. Пальцы не слушались, ритм не держался, мелодия рассыпалась. А он всё искал причины — в инструменте, в акустике, в грёбаных стандартах. Только не в главном. Не в том, что музыка была лишь способом быть ближе. Способом касаться, не признаваясь в желании. Способом метить, не признаваясь в зависимости. Способом... Существовать. Он вышел из душа, оставляя мокрые следы на полу. В зеркале отражалось мокрое, дрожащее существо. На раковине лежала пачка сигарет. Последняя? Или первая? Сколько их ещё будет? Сколько... «Пока не признаешь, — продолжал внутренний голос. — Что дело не в музыке. Не в сигаретах. Не в...» Контроле. А в его отсутствии. В невозможности присвоить то, что должно принадлежать только тебе. То единственное, что принимало тебя таким. Потому что Наруто видел в боли смысл. Потому что только с ним ты мог быть собой — во всей своей отвратительной сути. А теперь... Теперь оставалось только смотреть в зеркало и видеть там то, от чего бежал всю жизнь. Тошнота.

***

Время перестало быть линейным — оно свернулось в петлю, где каждый момент существовал одновременно с другими. Саске лежал на полу, наблюдая, как реальность расслаивается на множество пластов. Алкоголь не помогал — всё время не помогал. Он только обострял ощущение неправильности существования — той фундаментальной ошибки, что зародилась в момент первого вдоха и с тех пор только разрасталась, пожирая изнутри. Но он продолжал пить. В тишине раздался звук открывающейся двери. Сознание попыталось ухватиться за реальность, но пальцы соскальзывали, не находя опоры. В дверном проёме замер силуэт — и что-то внутри дрогнуло, сжалось, как у ребёнка, который слишком долго ждал. Саске потянулся к нему — не вставая с пола, не пытаясь сохранить достоинство. Просто потянулся всем вперёд всем гнилым существом. Руки дрожали, но не от алкоголя — от необходимости коснуться да убедиться. Наруто опустился рядом, и Саске прижался к нему, отчаянно зарываясь лицом в шею. Мир схлопнулся до этой точки соприкосновения. Тепло. Бесконечное, глубокое тепло, от которого внутри что-то таяло и растворялось. В ушах шумело, но это больше не было похмельем — просто кровь прибоем билась в висках. Пальцы путались в ткани, комкали, пытались добраться до кожи. Губы нашли пульс на шее — такой знакомый ритм, такой правильный. Саске застонал, прикусил кожу — метка расцветёт позже, напоминанием. Руки скользнули под свитер, впились в бока, притягивая ближе, ближе... И в этот момент он почувствовал. Запах. Саске вздрогнул, но руки продолжали держать — до синяков и боли. Его повело, замутило. Наруто позволял касаться — как всегда позволял всё. Но что-то изменилось. Что-то в его неподвижности, в том, как он принимал прикосновения — будто они больше ничего не значили. Саске провёл пальцами по свитеру. Этот свитер видел Наруто другим. Этот свитер знал его таким, каким Саске никогда... — Чей? — голос сорвался. — Это... чьё всё? Молчание. — Значит, правда? — внутри удушение. — Ты шлюха, да? — он сжал пальцы на горле Наруто, там, где только что оставил метку. Наруто не сопротивлялся. Просто спокойно смотрел. И от этого взгляда внутри всё крошилось. — Я за вещами, — тихо. Он мягко разжал пальцы Саске, высвободился из хватки и поднялся, будто не было этих судорожных объятий, этих меток, этой... Ревности? Ярости? Любви? Развернулся и пошёл в спальню. Шаги — чёткие, уверенные. Шаги человека, который знает, куда идет. В отличие от того, кто остался посреди комнаты, чувствуя, как реальность рассыпается осколками к ногам. — Ты же... — слова царапали горло, — ты не можешь просто... Что? Трахаться с кем-то? Быть кем-то без меня? Жить? Когда Наруто вернулся с сумкой в руках, Саске едва мог дышать. Реальность схлопывалась, как чёрная дыра — затягивая в себя свет, звук, саму способность существовать. Дверь закрылась почти беззвучно. А Саске остался — наедине с той особой пустотой, что приходит, когда больше некого винить. Он вцепился пальцами в пол, как будто тот мог удержать его внутри этой реальности. Тошнота. Донимает, сука, тошнота. До ванной он полз, как раненое животное, не находя сил встать. Наконец поднялся, вцепившись за раковину. В зеркале отражалось что-то, во что не хотелось верить. Существо — искажённое в своей человечности. Вот он — настоящий ужас бытия. Не в том, что мы смертны. А в том, что мы живы. И должны как-то нести это бремя существования. Даже когда единственная правда — это пустота внутри. Даже когда... Рука впечаталась в зеркало, и реальность наконец разлетелась осколками.

***

В следующий раз он увидел его случайно — вывалился из репетиционной, где уже вторую неделю всё шло по пизде. Пальцы не слушались, Ямато смотрел с этой своей грёбаной жалостью, а Суйгецу... Суйгецу просто свалил посреди репетиции, бросив что-то про важные дела. И вот теперь они стояли на углу — Суйгецу что-то рассказывал, захлёбываясь смехом, а Наруто слушал. Когда Суйгецу споткнулся о разбитый асфальт, Наруто придержал его за локоть. Улыбнулся краем губ, качнул головой. Саске вжался в тень подъезда, до боли стискивая зубы. Желудок крутило. На Наруто был тот самый серый свитер. Они двинулись вниз по улице, и каждый их шаг отдавался под рёбрами тупой болью. Саске пошёл следом, глотая виски прямо из горла. В голове шумело, но взгляд цеплялся за детали с какой-то болезненной жадностью. За то, как Суйгецу то и дело касается Наруто — плеча, спины, руки. Словно имеет право. За то, как Наруто отвечает — тихо, но уверенно. Словно нашёл себе новоe место. За то, как они существуют в общем ритме — будто всю жизнь так ходили. Они шли какими-то закоулками, всё дальше от центра. Район становился всё хуже — разбитые фонари, граффити на стенах, мусор под ногами. Здесь кризис давил сильнее — окна тонули во тьме, хотя отключения электричества теперь случались только по выходным. Рюкзак за спиной Наруто покачивался в такт шагам. Обычный на первый взгляд — но что-то было в том, как бережно он его придерживал... В том, как Суйгецу иногда оглядывался, проверяя... В том, как они... Были вместе. Они остановились у неприметной двери. Над ней тускло горела масляная лампа за красным стеклом. Суйгецу постучал — какой-то сложный ритм. Дверь приоткрылась, выпустив волну приглушённой музыки. Наруто скользнул внутрь первым, Суйгецу за ним. Саске рванулся следом, но в проёме вырос широкий силуэт. — А ты куда? В свете тускло блеснул металл. Револьвер. — К своим, — Саске шагнул вперёд. В глазах двоилось, но ярость придавала сил. — Твоих тут нет. — Они только что... — Пошёл отсюда, — револьвер качнулся, указывая направление. — Пока ещё можешь. Саске сжал кулаки и револьвер тут же дрогнул. Почти неощутимо, но этого хватило, чтобы взвесить последствия. Дёрнется — получит пулю. — Я сказал — пошёл отсюда. Саске сделал вдох. — Как скажешь, — процедил он и развернулся. Вышибала молчал. Выйдя в переулок, Саске прислонился к стене. Ноги не сразу подчинились, но он не упал. Тошнота. Снова. Сколько прошло времени? Бутылка опустела, в голове шумело, но он продолжал сидеть, вглядываясь в темноту. Они вышли, когда небо на востоке уже начало сереть. Саске смотрел на них сквозь муть похмелья — два силуэта на фоне рассвета. Рюкзак за спиной Наруто казался легче. — Какого хуя вы там делали? Собственный сорванный голос резанул воздух. Суйгецу среагировал первым — шагнул вперёд, перекрывая Наруто плечом. А тот… Тот просто стоял, спрятав руки в рукава свитера. Спокойный. Слишком спокойный. — Съебись, — Суйгецу подался вперёд. — Тебя никто не звал. — Я не с тобой разговариваю. — А он с тобой разговаривать не станет, понял? — С каких пор шавки решают за других? — Это ты про себя? — Суйгецу рассмеялся. Саске не ответил. Не мог. Слова застряли в горле комом желчи, горькие и бесполезные. Он смотрел на Наруто, ждал — движения, эмоции, чего угодно. А в голове, как загнанный зверь, метался вопрос: «Это ведь не конец?». — Спать хочу, — наконец сказал блондин. И всё оборвалось. Мир накренился, поплыл. Саске почувствовал, как губы растягиваются в улыбке. Той самой улыбке, что прячет вой где-то в глубине глотки. — Конечно. Спать. — Он качнулся вперёд. Под ногами плыла земля, но это не имело значения. — С кем? С ним? Наруто поднял голову. Что-то мелькнуло в глазах — короткая вспышка чего-то живого. Но он промолчал, лишь сильнее стиснув лямку рюкзака. «Скажи что-нибудь, — выло внутри. — Ударь. Закричи. Сделай...» Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Блять. Пожалуйста. Тишина душила. Забивала глотку битым стеклом несказанных слов. «Прости». Одно грёбаное слово — и мир рухнет или выстоит. Но гордость — сука верная. Впилась в глотку, не даёт. — Я... — желчью на языке, — я... «Я проебался». Наруто моргнул медленно. Зрачки — чёрные дыры. Всё, что осталось от летнего неба — тонкий ободок по краям. И пустота. Бездонная, мать её, пустота. — Пошли... домой? Тишина растянулась, как резина. Вот-вот порвётся и хлопнет. — Ты долбаеб? — голос Суйгецу дрожал от злости. — Ты же сам... сам всё... какое нахуй "домой"? Он тебе собака, блять?! Саске не слышал. Смотрел только на Наруто. На бледные пальцы, всё ещё сжимающие лямку рюкзака. На тени под глазами. На лёгкую дрожь, прошедшую по плечам. — Наруто… В имени, кажется — вся грёбаная жизнь. Саске чувствовал его вкус на языке. Вкус крови и поражения. Наруто качнул головой — едва заметно, будто отгоняя навязчивую мысль. Шагнул к Суйгецу — не прячась за его спину. Просто выбирая сторону. Воздух застыл в лёгких стеклянной крошкой. Кости заныли там, где когда-то билось сердце. Пальцы свело судорогой — знакомое движение, фантомная память тела. Придушить. Сломать. Присвоить. Сделать так, чтобы эта грёбаная пустота наконец заткнулась. Только теперь даже это не поможет. В висках стучало одно: что изменилось? Мысли путались, наслаивались друг на друга. Он не понимал. Не понимал, что изменилось. Не понимал, что делать. Тошнота. Наверное, он всё же смог бы его убить. Прямо сейчас. Впиться зубами в глотку, содрать эту маску спокойствия вместе с кожей. Трахать его труп, пока не остынет. Чтобы снова стал его — весь, до последней клетки, до последнего вздоха. Чтобы больше никогда не смотрел так — будто Саске больше нет. Будто никогда и не было. — Пошли отсюда, — сказал Суйгецу. Короткое касание к плечу, и Наруто, выдохнув, послушно развернулся. Тошнота. Саске согнулся, упираясь ладонями в колени. Желчь обожгла горло. Тошнота. Рвота наконец прорвалась. Я улыбаюсь через тошноту и спазмы боли.