S & N

«Разве можно что-нибудь объяснить,

когда не смотришь друг другу в глаза?»

Автобус пожирал мили, а Саске пожирала лихорадка. Жар струился по венам, выжигая остатки реальности. Искажённое — вот подходящее слово. Весь мир был искажён, перекошен да вывернут наизнанку. Он лежал на заднем сиденье, вжимаясь виском в стекло, которое запотевало от его дыхания и тут же остывало. Футболка прилипла к спине тёмным пятном пота, и он чувствовал, как ткань движется при каждом вдохе — отвратительное ощущение второй кожи, которую хотелось содрать вместе с первой. Лица в передней части автобуса превращались в бледные овалы, голоса сливались в гул, похожий на радиопомехи, а время складывалось гармошкой. Из четких ощущений было лишь бедро Наруто, которое касалось его бедра. Живое тепло среди фантасмагорий. Хотелось вцепиться намертво, чтобы не потеряться. Желудок скрутило спазмом, и Саске согнулся пополам, пережидая приступ. В горле клокотала желчь — или это подступали рыдания? Зыбучие пески засасывали всё глубже с каждым рывком. Наруто уже держал пакет. Желчь обожгла пищевод кислотой. — Тише, — голос Наруто доносился откуда-то сверху. Ладонь легла между лопаток. Саске хотел сказать, что не нужно. Хотел закричать. Хотел толкнуть. Хотел плакать. Хотел умолять. Но ничего не делал. Радио бормотало про панков. Про позор нации. Про яблоко, которое падает недалеко от яблони. О заразной болезни. У-чи-ха — проклятая кровь, несущая в себе семена одержимости и саморазрушения. Он закрыл глаза. Открыл их. Белое пятно ослепило на мгновение. Саске зажмурился, вцепившись в руку Итачи. Фотограф возился с громоздкой камерой на треноге, что-то бормоча себе под нос. Нужно было стоять неподвижно, пока он не закончит. Нельзя было шевелиться, нельзя было бежать к ней, хотя всё тело тянулось вперёд. Итачи стоял, как солдатик, пытаясь и Саске сделать игрушечным. Мама была в круге света. Розовое платье, и в руках букет полевых цветов, который отец вручил ей минуту назад, когда она вышла на поклон. Отец стоял в первом ряду и улыбался. — Госпожа Учиха, чуть левее подбородок, — сказал фотограф. Мама послушно повернула голову. Её глаза нашли Саске в полумраке зала — и она улыбнулась ему. Магний вспыхнул снова. — Готово. Саске сорвался с места — Итачи больше не держал его. Он пробежал через зал, вскарабкался на доски и врезался в неё, зарываясь лицом в розовую ткань, которая пахла пыльцой. — Ахх... Беседка шуршала розовым. Ткань двигалась с каждым вдохом — поднималась и опадала, обтягивая рёбра, собираясь складками на талии. Полевые цветы лежали на угловатых коленях. Наруто запрокинул голову, и его кадык дёрнулся под кожей, когда он сглотнул. Саске прижимал его к скамье, сминая полевые цветы между их телами. Пыльца пачкала розовое платье жёлтыми разводами, но руки упрямо скользнули выше, задирая подол платья. Рот вдруг наполнился кислой слюной, и он стиснул зубы, пережидая. Но волна не отступала, и он согнулся, упираясь лбом в плечо Наруто. Холодные ладони обхватили его лицо. — Тише, — пальцы убрали мокрые волосы со лба, скользя по вискам. — Ещё чуть-чуть, потерпи. Саске прижался щекой к этим рукам и тёрся о них, ища облегчения от боли. Лоб, нос, снова щека. Кожа Наруто была единственным холодным местом во всём мире, который горел, напоминая ад. Он открыл глаза. — Зачем ты надел эту дрянь? Наруто отвёл взгляд. — Анко и Ямато попросили, — он пожал плечами, и несколько цветов упали вниз с его колен. — Тебе не нравится? О, это лицо в рамке из розовой ткани, с такими печальными, бездонными, но голубыми глазами, отведёнными в сторону. — Не нравится. О, эти светлые волосы, переливающиеся в ярком свете солнца. — Не хочу. О, эти пухлые губы с пересохшей кожей, которые так легко прокусить. Саске поцеловал его, вминая в скамью всем телом. Желчь во рту смешалась со слюной, и Наруто забавно поморщился от горечи, улыбаясь. Пальцы нашли выпуклость, пробираясь к ней сквозь ткань. Он провёл большим пальцем по головке. Плоть дёрнулась навстречу, дразня выступившей влагой. Наруто выдохнул ему в рот, и Саске слизал этот выдох, спускаясь ниже. Прошёлся языком по шее, по выступающей вене и адамову яблоку. — Ахх... — ...не шевелись, я сказала. Саске открыл глаза. Он лежал на кровати в номере отеля, и смотрел, как Анко меняет повязки на коленях Наруто. Тот сидел на краю соседней кровати, с джинсами, спущенными до щиколоток. Его брови были чуть сведены к переносице. — Я бы сам справился, — сказал Наруто, глядя, как она разматывает старый бинт. — Я перестала доверять важные вещи мужчинам ещё в девятнадцать, — Анко не поднимала головы, пока её пальцы двигались. — С тех пор ни разу не пожалела. Суйгецу сидел в кресле у окна, с синяками и ссадинами на лице, которые уже начали заживать. В руке он держал бутылку виски, из которой отхлёбывал мелкими глотками между затяжками сигареты. Анко скосила на него осуждающий взгляд. — Вот тебе прекрасный пример того, как здравый смысл у мужчин не работает. — Она кивнула в сторону Суйгецу. — Три дня назад его отметелили у входа в отель. И что он делает? Пьёт и водит девок к себе в номер. Суйгецу фыркнул, выпуская дым через ноздри. — Анко права, — подал голос Джуго от двери. — Блять, — Суйгецу повернулся к нему, поморщившись от боли в рёбрах. — Почему вас так ебёт, что я делаю в своё свободное время? Концерт отменили. Площадка послала нас в жопу. Правительство запрещает крутить нашу музыку по радио. За нами охотятся не только журналисты, но и тедди-бои, и эти сраные фанатики футбола. — Он сделал длинный глоток из бутылки. — А мне нельзя расслабиться? Ямато стоял у окна, глядя на улицу. — У меня плохое предчувствие насчёт других городов, — сказал он, не оборачиваясь. — Возможно, придётся менять стратегию. Фокусироваться на другие страны, а не на Британию... Тишина повисла в комнате, пока сигаретный дым слоями плавал под потолком. Наруто повернул голову. Его взгляд нашёл Саске на кровати и встретился с его глазами. Он мягко улыбнулся, одними уголками губ. — Будешь кушать? Саске смотрел на эту улыбку, на эти глаза, на спущенные джинсы и забинтованные колени. На руки, которые лежали на бёдрах расслабленно, хотя Анко продолжала ковыряться в ранах. Он закрыл глаза. Розовое платье. Цветы. Стол тянулся от стены до стены — бесконечная полоса тёмного дерева, натёртого до зеркального блеска, в котором отражались свечи канделябров. Саске сидел на своём месте, ощущая себя слишком маленьким для стула. Ноги болтались в воздухе. Итачи напротив. Саске смотрел на его руки, лежащие по обе стороны от тарелки — так, как их учили, так, как требовал отец. На костяшках виднелись красные полосы. — Спину прямо. Саске вздрогнул, опустив взгляд. В супе плавали овощи, нарезанные одинаковыми кубиками. — Я больше не могу, — голос матери дрожал с того конца стола, где она сидела. — Эти твои роли, — сказал отец, промокнув губы салфеткой. — Они только вредят тебе. — О, не тебе решать, что мне вредит... — Истерики на репетициях. Слёзы перед выходом на сцену. — Он отложил салфетку. — Весь город говорит. Мои коллеги спрашивают, всё ли в порядке с женой комиссара. — Почему меня должно волновать мнение твоих коллег? — Микото. — Голос стал твёрже. — Потому что тебе нужно заботиться о детях. О нашей семье. А не бегать по театрам, изображая из себя... — Изображая из себя — что? — Мать встала, и стул с грохотом отъехал назад. — Живого человека? Саске сжал ложку. В супе расплывались слёзы. Они капали в тарелку, одна за другой, и он зачерпывал их вместе с бульоном, проглатывая. Потому что нельзя было плакать за столом, нельзя было показывать, нельзя было, нельзя. — Ты можешь идти куда хочешь, — сказал отец. — Но Саске ты не заберёшь. Это мои сыновья. Они не будут ходить по улицам и побираться. Мать закричала. Истошный звук, который вырвался из её горла и заполнил столовую. Саске зажал уши ладонями, но крик не прекращался, и суп расплёскивался по скатерти, и Итачи смотрел в свою тарелку, не поднимая глаз, и красные полосы на его костяшках горели в свете свечей. — Сука! Ёбаная сука! Бутылка разлетелась о череп. Тедди-бой рухнул на сцену, а Суйгецу уже тянулся за микрофонной стойкой, выдёргивая её из крепления. Саске сидел у стены, всё ещё помня форму грифа, который Наруто снял с него минуту назад. Чёрное платье блондина пахло землистыми и пряными, как в индийском магазине, духами. Его рука в кожаной перчатке лежала на плече Саске. Цепи свистели в воздухе, врезаясь в тела с глухими ударами. Кто-то опрокинул усилитель, и он взвыл обратной связью. Огромное тело Джуго проложило борозду сквозь месиво рук и спин. Он сгрёб Суйгецу поперёк туловища, оторвал от парня, которого тот молотил обломком стойки, но Суйгецу вырвался, крутанувшись. Его кулак врезался в чью-то челюсть. Просто бить, просто чувствовать, как костяшки впечатываются в плоть. — Получи, блять! — Он плюнул кровью. — За Манчестер получи! Быдло! Наруто смотрел на Саске. Его внимательный, мягкий взгляд глаз, разделялся вертикальной складкой между бровей, которая всегда появлялась, когда тот беспокоился или злился. — Он в последнее время поёт как-то... — блондин не закончил, просто поведя плечом. Слова доходили медленно, продираясь сквозь шум в голове. Наруто поправил съехавшую бретельку платья, чуть сжавшись. — Не знаю... Будто выдавливает из себя. Будто ему мерзко или больно. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону. — И мне всё кажется, если я посмотрю ему в глаза, пока он там... я тоже начну это чувствовать. И тогда придётся что-то с этим делать. В зале выли что-то нечленораздельное. Кровь летела с разбитых костяшек чёрными каплями в свете софитов. — Поэтому не смотрю. Наруто тяжело выдохнул, чуть приоткрыв губы. — Эгоистично, да? Он сглотнул. — Просто... мне так хочется, чтобы всё получилось. Хочется и дальше верить в эту мечту. — Голос стал тише. — И я не смотрю. Он взял руку Саске в свою — холодные пальцы в перчатке обхватили горячую ладонь. — Потому что иначе я не знаю, зачем я здесь. Зачем всё это было. Будет ли у этого инструмента место? Не знаю... Я так скучаю по тебе, Саске... Скучаю. Саске закрыл глаза. Он сидел на банкетке. Учитель подложил ему подушку на сиденье, чтобы он сидел выше. В зале было много людей. Родители других детей, учителя. Саске не смотрел на них, смотрел только на чёрно-белые прямоугольники перед собой и пытался вспомнить, с каких нот начинается пьеса. До. Ми. Соль. Мама сидела в первом ряду. Он бросил на неё короткий взгляд, увидев лишь руки, сложенные на коленях. До. Ми. Соль. Первые такты вышли идеально — он знал эту пьесу наизусть, играл её сотни раз в пустой гостиной, пока мама лежала в своей комнате с мигренью, а отец был на работе. Но здесь, под взглядами, пальцы становились деревянными, и он чувствовал, как ошибка подкрадывается через нервные окончания. Он добрался до сложного пассажа в середине, где левая рука должна перепрыгнуть через правую. Пальцы запнулись. Резкий, фальшивый звук заставил его вздрогнуть от стыда, но он продолжил играть. Учитель говорил никогда не останавливаться. Но щёки горели, и в горле стоял ком. Он знал, что мама слышала — все слышали. После концерта она нашла его за кулисами, с красными от слёз глазами. — Ты молодец, — сказала она. — Молодец, Саске. Она села на стул рядом с ним. Руки её были переплетены, и, наконец подняв голову, Саске увидел, как та ковыряет ногтем кутикулу — до маленьких красных полумесяцев на коже. — Я так скучаю по сцене. Ты не представляешь, как это — смотреть, как ты играешь, и знать, что я больше никогда... Она не закончила, закрыв лицо руками. Саске сидел рядом и не знал, что делать. Он хотел сказать, что она может играть вместо него. Что ему всё равно не нравится фортепиано. Что он будет сидеть в зале и смотреть на неё, и ему будет хорошо. Ему будет лучше, чем сейчас. Он будет счастлив, если мама будет улыбаться. — Мне нужны мои таблетки, — прошептала она сквозь пальцы. — Саске, принеси мне сумочку. Он побежал. Таблетки. Маме нужны таблетки. Саске нужна... Тело кричало каждой клеткой. Из каждого нервного окончания, которые горели сухим электрическим огнём. Он лежал на кровати в очередном номере очередного отеля. Простыня под ним промокла насквозь — от пота, который не прекращался, хотя его трясло от холода так, что зубы стучали. Мышцы ног сводило судорогой каждые несколько минут, и он стискивал челюсти, пережидая, ведь кричать было нельзя. Нельзя, потому что он — гнилой Учиха, и гнилые Учихи не скулят. Наруто сидел рядом. Без платья — в обычной футболке и джинсах. Глаза у него были красными, воспалёнными, с такой сеткой лопнувших капилляров, будто он не спал несколько суток. Он смотрел, как Саске выгибается от очередного спазма, как его пальцы впиваются в матрас, как на лбу выступают капли пота, которые тут же высыхают, оставляя соляные разводы на коже. — Воды? — спросил Наруто хриплым голосом. Саске не ответил. Отвечать означало разжать зубы, а разжать зубы означало издать звук, а издать звук означало признать, что ему плохо. Что он разваливается на части, что каждая кость в его теле ноет тупой, выкручивающей болью. Наруто всё равно поднёс бутылку к его губам. Вода потекла в рот. Саске сделал глоток, потом ещё один. Потом его желудок взбунтовался, и он едва успел повернуть голову, прежде чем всё вышло обратно на подушку. Наруто убрал подушку. Металл ударился о пол с коротким звоном — нож-бабочка выскользнул из-под ткани и закрутился на паркете, блеснув лезвием в тёплом свете ламп. Наруто замер. Затем метнулся вниз, схватил нож, сунув в карман одним нервным движением. — Это не... — голос сорвался. — Ты не подумай. С этими нападениями на Суйгецу, на Ямато... это просто для безопасности. Его руки тряслись. — Мера предосторожности, понимаешь? Я не собирался ничего... себе... правда. Он сглотнул. Красные глаза метались по лицу Саске. — Я клянусь. Ты мне веришь? Саске смотрел на него. На эти трясущиеся руки. На эти воспалённые глаза. На этот рот, из которого сыпались слова. — Саске, ты мне веришь? Саске закрыл глаза. — «Не веришь мне? Будь проклят!» Голос Итачи был негромким, и Саске не до конца понимал все слова. Но лежал, упорно не подавая тому виду. — «Иль думаешь — так слаб я, так безумен, чтоб самого себя обречь на муки и ложа моего грязнить покровы, в чьей белизне мой сладкий сон, чьи пятна больней шипов, колючек, жал осиных...» Свет ночника падал на страницы книги, которую Итачи держал на коленях. За стеной было тихо — родители уже разошлись по разным комнатам после очередной ссоры, и дом затих, как затихает зверь, прикинувшийся мёртвым. — Итачи, — сказал Саске, перебивая. — Почему люди ревнуют? Брат поднял глаза от книги. — Почему спрашиваешь? — Этот человек в книге. Он думает, что его обманули. Что его жена... — Саске нахмурился, пытаясь сформулировать. — Но ведь это неправда? Ты же сказал, что она ничего плохого не сделала. — Не сделала. — Тогда почему он так злится? Итачи закрыл книгу, заложив страницу пальцем. — Потому что иногда люди видят не то, что есть. А то, чего боятся. Саске подтянул одеяло к подбородку. — Папа тоже боится? Итачи помолчал. — Почему ты так думаешь? — Он всё время злится на маму. Говорит, что она... — Саске нахмурился, вспоминая слова из-за закрытых дверей. — Что она позорит его. Что ей нельзя доверять. Но мама же хорошая. Мама просто... грустная. — Да. — Если папа её любит, почему он её мучает? Итачи не ответил сразу. Его пальцы скользнули по обложке книги — Саске видел, как он обводит тиснёные буквы, снова и снова, как делал всегда, когда думал о чём-то сложном. — Некоторые вещи, Саске, — сказал он наконец, — понимаешь только тогда, когда сам проживёшь достаточно. Смотришь на что-то в детстве и видишь одну картину. Потом вырастаешь, смотришь на то же самое — и видишь совсем другое. — Но я хочу понять сейчас. — Знаю. Итачи положил руку ему на голову. — Семья — это... — он помолчал, подбирая слова. — Это не то, что ты выбираешь. Это то, что тебе дано. Как тело. Как лицо. Можно ненавидеть своё отражение, можно мечтать о другом, но просыпаешься утром — и оно всё то же. И нужно научиться с этим жить. Саске смотрел на него снизу вверх. — Это плохо? — Это... сложно. — Итачи убрал руку. — Люди, которые связаны кровью, ранят друг друга глубже, чем чужие. Потому что знают, куда бить. Потому что впускают близко. Мама и папа... они любят друг друга. Но любовь — это не защита от боли. Иногда это просто способ сделать боль невыносимой. За стеной что-то стукнуло. Итачи повернул голову на звук, и его лицо на мгновение стало слишком взрослым. С той жёсткой линией челюсти, которую Саске потом увидит в зеркале, глядя на собственное отражение. — Спи, — сказал он, снова открывая книгу. — Я ещё почитаю тебе. — Итачи. — Да? — А ты меня любишь? Итачи посмотрел на него. — Больше, чем ты можешь представить, — сказал Итачи тихо. Саске закрыл глаза. — Аххх, блять, да... Суйгецу, да... ещё... Животный спазм прошил от желудка до горла, потому что этот голос, эти стоны, это имя... И кровать рядом пустая, простыня смятая... И Наруто нет, и может быть это он, может быть это его голос за стеной, может быть... Дверь открылась. Наруто вошёл с подносом в руках — большой свитер сполз с одного плеча, обнажая ключицу. Короткие шорты едва виднелись из-под вязаного края. Он двигался плавно, неся поднос с особой осторожностью. Он увидел, что Саске смотрит на него, и улыбнулся — губы изогнулись, а голова чуть склонилась набок. — Тебя Суйгецу разбудил? За стеной застонали громче. — Кажется, им там очень весело, — Наруто поставил поднос на тумбочку и присел на край кровати, поправляя свитер. — Хотя могли бы и потише быть... Он взял миску с овсянкой, разваренной до состояния клея — единственное, что желудок Саске мог удержать в последние дни. — Открой рот. Ложка коснулась губ. Саске проглотил — безвкусная масса скользнула по горлу, и желудок принял её, не взбунтовавшись. — ...да, да, да, вот так... — Надеюсь, они хотя бы предохраняются, — Наруто зачерпнул ещё ложку, и его глаза на секунду стали серьёзными. — Девушкам сейчас так тяжело с этим всем... Ещё глоток. Ещё один. — Это уже третий концерт подряд, который отменяют, но зато есть хорошие новости. — Он улыбнулся шире. — В следующем месяце, может быть, поедем в Норвегию. И в Париж. Ложка замерла у его губ. — Париж, Саске. Ты представляешь? Он не ждал ответа — просто продолжал кормить. — ...блять, да, ещё, сильнее... — Я не то чтобы верю во всю эту чушь про город любви, — Наруто пожал плечом, и свитер снова съехал, но он не стал его поправлять. — Но мне правда хотелось бы поехать туда с тобой. Миска опустела. Наруто отставил её на поднос, взял салфетку и вытер губы Саске — осторожно, промакивая уголки. — Я правда скучаю, — сказал он тихо. — Не знаю за что мне держаться, когда тебя нет. Его пальцы достали из кармана таблетку, поднесли к губам Саске. Потом — стакан воды. Саске проглотил, и валиум начал растворяться где-то внутри, обещая несколько часов притупленной боли вместо острой. Наруто лёг рядом. Свернулся, подтянув колени к груди. Его рука скользнула под одеяло, нашла бок Саске и легла там. — ...да, да, да, я сейчас... Короткие ногти, аккуратно подпиленные, чертили узоры на коже Саске. Вверх-вниз, вверх-вниз, медленными кругами вокруг выступающих рёбер. — Знаешь, — голос Наруто стал совсем тихим, — если бы я мог выбрать город, где мы бы поженились... это был бы Париж. За стеной вскрикнули. — Там бы были розы. Красные, тёмные, почти чёрные. Потому что белые — это для обычных свадеб, а мы... — он тихо рассмеялся. — Мы не очень обычные, да? Его пальцы продолжали чертить круги на коже Саске. — И мы бы нашли маленькую церквушку, где-нибудь на окраине, куда нужно ехать на поезде, а потом ещё идти пешком. И никого бы не позвали. Только ты и я. Стоны стихли. — Жаль, что так нельзя, да? Наруто уткнулся носом в плечо Саске. — Пожалуй, единственный плюс твоего состояния, — пробормотал он, — в том, что я могу нести всякую чушь, за которую мне было бы стыдно, если бы ты мог нормально соображать. Его рука обхватила Саске поперёк груди, притягивая ближе. — Спи, — сказал он. — Я буду рядом. Саске закрыл глаза. Прощание проходило в гостиной. Он сидел на стуле у окна, ведь тот стоял дальше всего от гроба. Вонючий запах лилий висел в воздухе, въедаясь в обивку, в шторы, и ту часть лёгких, до которой не достать ногтями, сколько бы ты ни пытался залезть себе в горло. Он считал. Четырнадцать человек, четырнадцать кивков, одиннадцать «благодарю». Числа складывались в абсурдное уравнение, уравнение без искомого. Ответ маячил в гробу напротив. Уравнение смерти — всегда неполное, всегда с зияющим пробелом на месте главного слагаемого. Женские рыдания взмывали над гулом голосов, царапали по оголённым нервам. Они плакали так громко, что хотелось ударить их по лицу. Заткнуть. Это моя мать. Моя. Не ваша. Вы не имеете права. Но он сидел и считал, пока ноги не доставали до пола, а в голове всё крутился пассаж. Итачи стоял рядом с отцом. Саске смотрел на эти плечи, на две прямые линии чёрной ткани, и не мог понять, когда Итачи успел стать таким высоким. Когда успел встать так близко к человеку, которого они оба боялись. К человеку, которого они оба ненавидели. Итачи повернул голову. Их глаза встретились через комнату, полную чужих людей. Через вонь лилий и звук приглушённых голосов. Через всё то, что заполняло пространство между ними. Ты же меня не любишь, да? Ты же мне соврал? Поэтому стоишь рядом с человеком, который убивает нашу мать? Итачи отвёл глаза. Женщина в сером платье остановилась перед Саске и наклонилась так, что её лицо заслонило вид на этого предателя. — Бедный мальчик, — сказала она. — Бедный, бедный мальчик. Она протянула руку, чтобы погладить его по голове, но Саске дёрнулся в сторону. Её рука была не той рукой. И её пальцы были не теми пальцами. И он не хотел, чтобы его гладили эти мерзкие руки. Женщина выпрямилась, сжав губы в тонкую линию. — Фугаку, — позвала она, оборачиваясь к отцу. — Мальчику нужно поспать. Он совсем бледный. Отец посмотрел на Саске. Взгляд задержался на секунду и вернулся к человеку, с которым он разговаривал. — Итачи, — сказал отец, как бы невзначай, — отведи брата наверх. Итачи пересёк комнату. Саске следил за его чёрными ботинками, начищенными до блеска. За тем, как они ступали ровно, не сбиваясь. — Пойдём. Рука Итачи легла ему на плечо, и Саске скинул эту руку. Дверь в комнату открылась. — Ложись, — сказал Итачи. Саске не двинулся. — Она встанет? Итачи стоял в дверном проёме. Свет из коридора падал ему на спину, не давая прочесть выражения его лица. — Нет. — Почему? Итачи шагнул в комнату. Закрыл дверь за собой, сделав темноту гуще. — Потому что умерла. Детский разум бился в путах неведомого, ища лазейку. — Но она лежала на диване. Она всегда лежала. А потом вставала. — Это другое. — Почему? Ты же такой умный, так скажи мне почему! — закричал Саске. Итачи сел на край кровати. Саске всё ещё стоял посреди комнаты. Его ноги не хотели двигаться, а руки висели вдоль тела, упрямо сжавшись в кулаки. — Ложись, — сказал Итачи наконец. — Тебе нужно поспать. Смерть. Впервые осознанная, впервые принятая не рассудком, но всем существом. Зияющая дыра в мироздании, жадная пасть небытия. Страшнее и огромнее, чем все монстры из-под кровати. Саске усмехнулся холодным смешком, который, кажется, впервые сорвался с его губ. Поднял свой упрямый, маленький, детский подбородок и лёг под колючий холод одеяла. Крошечная крепость, логово зверёныша, спрятавшегося от безжалостного мира. Он лежал под ним, тяжело дыша, пока Итачи сидел рядом в темноте. Через стену доносились голоса из гостиной. Приглушённые голоса людей, которые пришли на похороны и теперь ели бутерброды да пили чай. — Ты уедешь в Америку? — Спи. — Ты уедешь в Америку? Рука Итачи легла ему на голову. Пальцы прошлись по волосам, медленно, один раз, и отстранились. — Спи, Саске. Спи, и всё пройдёт. Спи, и мир вернётся на круги своя. Ложь, ложь, ложь. Саске закричал, жмуря глаза со всей силы. Чай остывал на столике между двумя кроватями. Наруто сидел на краю той, что ближе к окну, спиной к Саске — но даже со спины было видно, как напряжены его плечи под тканью свитера. Сай сидел напротив, на стуле, который притащил от письменного стола. Говорили они шёпотом. — Сама? — Ты знаешь, что я имею в виду. Наруто повернул голову к окну. — Я не знаю. Рука Сая легла поверх руки Наруто. — Если справишься — я буду только рад, — голос Сая был ровным. — Но если почувствуешь, что нет — лучше так. Наруто молчал. — Я никогда не хотел быть подлецом. — Сай убрал руку. — Трусом — да. Не вижу в своей трусости ничего плохого. Но не подлым. Он встал. — Ты это знаешь. Я лишь хочу помочь. Пауза. — В том числе — чтобы загладить свою вину. Дверь щёлкнула. Вину. Саске закрыл глаза. В комнате было светло. Итачи уже не было, а одеяло сбилось к ногам. Он встал. Босые ноги коснулись пола, и холод прошёл вверх по позвоночнику. В коридоре никого не было. Саске шёл к комнате матери. Его шаги казались слишком громкими в этой тишине, и он считал их, как считал её шаги пару ночей назад. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Дверь была открыта. Он остановился на пороге, смотря, как двое мужчин в рабочих комбинезонах возятся у шкафа. Один доставал вещи с полок, другой складывал их в картонные коробки. Платья. Блузки. Халат. Её халат, тот, в который Саске утыкался лицом по утрам, когда она ещё вставала, когда ещё обнимала его, когда ещё была — мужчина снял его с крючка. Бросил в коробку. — Подождите. Мужчины обернулись. — Подождите, не надо, это мамино, это... Рука легла ему на плечо. — Иди в свою комнату. — Но это... — Саске. — Это её вещи. — Ей они больше не нужны. Саске смотрел на коробку. На халат, который торчал из неё, на рукав, свесившийся через край картона. А ему? Ему нужно. До слёз, до костяного стука зубов. Вы не можете её забрать. Вы не можете сделать так, чтобы её не было. Она была здесь, она была моей мамой. И она лежала на диване, и она просила воды, и я приносил, и она улыбалась, и она была. Но он молчал, как молчал Итачи. Молчал, покоряясь неизбежному. Отец развернул его к двери и подтолкнул вперёд. Послушный мальчик. Хороший сын. Принеси воды, Саске. Принеси таблетки, Саске. Как собачка. Как хорошая, послушная собачка, которая бежит по команде и виляет хвостом. В комнате было тихо. Только внутри бушевала буря. Ярость и горечь, вина и страх — всё сплелось в чудовищный ком, распирающий грудь. Саске смотрел на руки, на пальцы, так похожие на мамины — и ненавидел. Себя, её, весь этот прогнивший насквозь мир. Она ушла, и ему некого винить, кроме себя. Недостаточно любил, недостаточно берёг. Послушная собачка, таскающая стаканы воды и пригоршни таблеток, не справилась. А может, нужно было кричать? Надо было встряхнуть, удержать, не пустить? Теперь поздно. Теперь только сидеть на полу и раскачиваться, обнимая колени, как в утробе. Зализывать рану. Растить в себе зерно непрощения. Саске стиснул руки в кулаки. Она не любила его. Это было так очевидно. Так ясно. Она знала, что он будет ждать. Что он будет считать. Что он будет лежать в темноте и слушать. И всё равно ушла. Значит, он этого стоил. Значит, он заслужил. Он — такой же. Та же кровь. Та же гниль. Яблоко от яблони. У-чи-ха. Проклятая кровь. Дело в генах. В семье. В чём-то таком, чего не вытравить. Отец в нём. В хватке, от которой синяки. В голосе, от которого Наруто вздрагивает. В контроле, который он называл заботой. Нет никакой заботы. Есть страх. Животный, детский, тот самый, с которым он сидел на стуле у окна и считал людей возле гроба. Она ушла, и он ничего не смог сделать. Если Наруто снова уйдёт. Если Наруто снова уйдёт, то он... Нет-нет. Саске стиснул зубы так, что челюсть свело. Он не уйдёт. Это было так просто. Мать ведь в нём — в том, как он будет бороться, как будет держать. Страхом, болью, виной — оружием, что мать испытала на нём. О, Саске станет лучшим учеником в этой науке! Будет резать вены, глотать горсти пилюль, и пусть только попробует отвернуться. Пусть только посмеет бросить или обмануть. Материнские трюки. Только лучше. Потому что мать была больной, слабой, сломанной. А Саске — нет. Саске знает, что делает. Саске выбирает. Извечный круговорот, подмена ролей. Сегодня Саске палач, завтра — снова безвольная кукла в руках судьбы. Но это неважно, это всё мишура. Важно удержать своё, не дать ускользнуть. Пусть даже любовь обернётся западнёй, капканом на двоих. Правда? Темнота наваливалась душным одеялом, затыкала рот, смеживала веки. Саске падал, проваливался на дно. — Саске. Голос совести, голос правды — неумолимый, въедливый. Тот, что всегда звучит в минуты слабости, на изломе очередного приступа. Он не хотел слышать. — Посмотри на себя. Неотступный, грызущий страх. Страх потери, страх одиночества. Иссушающий, высасывающий изнутри, как свора голодных псов. С этим страхом он сросся, слился в единый комок нервов. Страх диктовал ему условия, страх нашёптывал на ухо отравленные истины. Он зажмурился. — Посмотри, кем ты стал. Но разве любовь — не призрачная иллюзия? Сегодня клянутся в верности, а завтра исчезают, растворяются в небытие. Только боль остаётся. Только кровоточащие, незаживающие раны. — Посмотри правде в глаза. Но разве он сам не выбрал эту боль? Не выпестовал, не взрастил её год за годом? Сам загнал себя в этот капкан, в эту западню страха. Выдрессировал, как собачку — дёргаться от малейшего звонка, от малейшего намёка на то, что снова бросят. — Посмотри правде в глаза, Саске. Ложь. Самообман. Чем сильнее сжимаешь кулак, тем больнее потом разжимать пальцы. А придётся. Потому что насильно, потому что из страха — это не любовь. Так только увечат, так только губят. Только вот легче от этого знания не становится. Страх никуда не девается, страх грызёт и терзает по-прежнему. Как разорвать этот замкнутый круг? Как вырваться из заколдованной клетки собственных кошмаров? Саске не знал. Падал, скорчившись, обхватив колени, как эмбрион в утробе. Хрупкий, беспомощный перед лицом неизбежного. Перед лицом жизни, которая всегда страшнее самых жутких снов. — Открой глаза. О, этот страх! Легче умереть, чем поверить, что тебя могут любить просто так. Бескорыстно, не за что-то. Без цепей и обязательств, без шантажа и угроз. Это была правда. Единственное, что они умеют — пожирать и уходить. — Открой глаза, Саске. Может, тогда лучше будет избавить его от себя? Обнять пустоту раньше, чем она придет сама? Сколько ещё он сможет прятаться за своё «проклятье»? Сваливать всё на дурную кровь, на родовое клеймо? Месяц, год, десять лет? Всю жизнь — по кругу, по спирали, пока не сожрёт его? — Саске, открой глаза, умоляю. Господи, как же страшно! Как ахуенно страшно. — Пожалуйста. Ты не дышишь. Открой глаза. Что-то тёплое капало на лицо — на щёки, на веки, на губы. Саске с трудом разлепил веки. Лицо Наруто нависало над ним. Опухшее, с дорожками слёз, которые срывались с подбородка и падали вниз, на кожу Саске. Глаза Наруто распахнулись шире, когда их взгляды встретились, и блондин с облегчением всхлипнул. Рухнул головой ему на плечо, вцепившись в футболку обеими руками. — Блять, — голос глухой, сдавленный тканью. — Блять, Саске, я так испугался, ты не представляешь, как я испугался. Я думал, ты умер. Не делай так. Никогда больше. Пожалуйста. Саске поднял руку. Положил на его спину. Пальцы сжались. Наруто плакал ему в плечо. Это был тот надломленный, тихий плач, который вырывается, когда сдаёшься чему-то, чему сдаваться было нельзя. На лице Саске остывали чужие слёзы, и он думал, что Наруто следовало бы плакать над остывшим телом. Так было бы правильно. Так было бы — милосердно. Поплакал бы, похоронил, отгоревал своё и пошёл дальше. В тот Париж, о котором говорил ему. В ту жизнь, где церкви на окраинах и тёмные розы, и никакого Учихи, который тянет на дно. Но Саске открыл глаза. Открыл — и не мог не поднять руку к своему лицу. Не мог не собрать эту соль с собственной кожи, чувствуя, как чужое становится своим. Как присваивается то, что присваивать нельзя. Язык скользнул по пальцам, слизывая слёзы до конца, до последней капли. Жажда. Наруто поднял голову. Саске видел его лицо — распухшее, некрасивое от плача, с красными прожилками в белках глаз и дрожащими губами, — и в груди развернулось что-то такое огромное и страшное, что он на мгновение забыл, как дышать. Снова. Его рука — та, что впилась в ткань чужой футболки и не отпустила — эта рука поднялась выше, к затылку Наруто, и пальцы погрузились в волосы. Боже. Он забыл. Забыл, какие они — эти пряди, в которых путаешься, как в силках, которые обвивают костяшки, будто не хотят отпускать. Жёсткие у корней, почти колючие. Но если зарыться глубже, если дойти до того места, где кожа головы отдаёт теплом, — там мягко, там нежно, там можно гладить часами, перебирая между пальцами. Это точно было помешательство. Та одержимость, о которой говорили по радио. Но какая теперь разница, раз он открыл глаза? Саске притянул его к себе, утыкаясь носом в макушку.