S & N

«Не думай, что бывает жизнь напрасной,

как будто есть удавшаяся жизнь»

Наруто стоял в дверном проёме, пытаясь придумать, что сказать, — только Саске на него больше не смотрел. Он смотрел на бинт в своих руках. На небольшие бурые и жёлтые пятна, что уже затвердели, — а значит, раны были сделаны не сегодня. Не сегодня... — Это... — начал Наруто, но голос его сорвался на первом же слоге. — Это ничего. Я просто... Пальцы Саске сжались. Наруто двинулся через комнату и, подойдя, рухнул на колени. Обхватил ноги Саске, вжимаясь щекой в джинсовую ткань. Тёрся подлым, бесстыдным движением. Зрелище светлой макушки у колен, ресниц, мазавших по ткани, приоткрытых губ — от такого обычно хотелось лечь и сдохнуть от нежности, потому что ни для чего другого Саске в такие секунды не годился. Сейчас не хотелось. — Посмотри на меня, — сказал Наруто. — Саске. Пожалуйста. Видишь? Всё хорошо. Это царапина. Случайно. Мы можем просто... ну пожалуйста... давай сделаем вид, что ты ничего не нашёл? Пожалуйста? М-м? Давай... просто... Наруто заглядывал снизу, улыбаясь. Ресницы слиплись, пока суетливые пальцы перебирали шов на его колене. Саске молчал. Он смотрел на собственные пальцы, мявшие ткань, и не мог понять, почему ощущает себя таким ничтожным сейчас. Ни на что не способным ребёнком. Сколько раз он пытался? Когда-то, в самом начале, ему казалось, что дело в способе. Что если найти правильный — нежный ли, жёсткий ли, — Наруто перестанет. Саске был нежным. Саске был жёстким. И что? При любом раскладе. Ласкай или бей — результат один. Но ведь Саске не мог перестать. Это была дрянь, похуже героина. Каждый раз, зная, что любое движение — ловушка, он всё равно двигался. Ему нужно было слышать тот задушенный, сорванный звук, который Наруто издавал, когда не мог больше терпеть, — и знать, что этот звук принадлежит ему. Что никто на этой земле не трахал Наруто так, как он. Что никто не доводил до этих мокрых ресниц, до этого хриплого, задыхающегося «Саске», которое рвалось из пухлого рта. Ему нужно было видеть, как Наруто теряет себя от его рук, — теряет так полно, что на секунду перестаёт быть Наруто, который режется, убегает и принимает. Одна секунда. Вот и всё чего он хотел. Но эта секунда всегда проходила. И тело, которое Саске недавно довёл до изнеможения, снова принадлежало человеку, который ненавидел себя сильнее, чем любил Саске. Любовь Саске — вся, целиком, с потрохами, мозолями, спермой и вальсом — была недостаточной. Недостаточной, чтобы не резаться. Недостаточной, чтобы не врать. Недостаточной, чтобы разбудить его ночью и сказать: мне плохо. Мало, мало, мало. Что бы Саске ни делал, Наруто никогда не оставлял ему выбора. — Давай просто... — шептал Наруто ему в колено, — давай сделаем вид, что ты ничего не нашёл? Мы можем. Пожалуйста? Мы ведь можем... Давай притворимся. Давай сделаем вид, что ты не обманывал меня. Давай сделаем вид, что любишь меня по-настоящему. Давай сделаем вид, что ты не кинешь меня. Давай. — Раздевайся, — сказал Саске. Наруто поднял лицо. Слёзы стояли в глазах, держась на ресницах, делая их огромными и блестящими. И в этих глазах — в этих сраных, невозможных, голубых глазах, от которых Саске раз за разом терял себя — было то, от чего его тошнило. Надежда, что это действительно сработает. — Саске, не надо... — Пальцы застыли. — Пожалуйста. Давай ляжем. Я рядом буду. Можем просто... — Снимай. — Саске, пожалуйста, я умоляю, давай п-просто... Саске ударил его открытой ладонью, в щёку. Не так сильно, как бил его отец. Но удар этот был куда паскуднее, потому что был сделан не для боли, а для унижения. Голова Наруто мотнулась вправо, и нить слюны, протянувшаяся от его губ к колену Саске, оборвалась. На щеке наливался красный след. — Сука, — беспомощно выдохнул Саске. Наруто замер с развёрнутой головой, не поднимая глаз. Ладонь горела. Тепло его щеки отпечаталось в коже — и это было самым невыносимым, потому что рука, которая ударила, хотела обратно. Хотела прижаться к этой щеке, обхватить её, загладить. Тело Саске жило отдельно от решений — оно хотело Наруто каждую секунду, в любом состоянии, в любой позе. Хотело его мокрым, избитым и дрожащим, хотело его ненавидящим и покорным, живым и мёртвым. Хотело всегда, и от этого желания не было лекарства. Стыд поднялся горячей волной и залил горло. Но если остановиться сейчас, если обнять и сказать «прости» — Наруто запомнит, что это работает. Что можно соврать в лицо — и потом достаточно поплакать, чтобы всё вернулось на место. Нежность — это разрешение. Наруто уже доказал это однажды, когда Саске был нежен, а Наруто улетел частным самолётом. Нельзя останавливаться. Иначе уйдёт. Нужно быть тем, кого боятся, — тем, от кого не убегают, потому что бежать страшнее. Проклятая кровь. У-чи-ха. Саске встал. Наруто дёрнулся, пытаясь отползти, но Саске уже нависал над ним, а руки его уже двигались. Пальцы вцепились в пояс джинсов, рванув вниз. Наруто схватился за его запястья, но в этих тонких, вымотанных болезнью и ненавистью к себе руках, было не так много сил. Джинсы поехали по бёдрам. — Н-не надо, Саске, пожалуйста... Ноги. Голени. Щиколотки. Саске провёл ладонями по ним, развёл колени, проверил внутреннюю сторону бёдер. Чисто. Наруто начал говорить быстрее — слова лезли друг на друга, спотыкались, образуя кашу, в которой «пожалуйста», «не надо» и «я тебя» сливались в одну непрерывную мольбу. Он попытался вырваться, когда Саске потянулся к кофте. Дёрнулся всем телом, перевернувшись на живот и прижимая левую руку к груди, закрывая её собой. Последние сомнения, те тлеющие, жалкие «может, правда царапина», — умерли. Правым локтём Наруто попал Саске по рёбрам, отбиваясь, — и тут же замер, испугавшись того, что сделал. Саске перевернул его на спину. Сел верхом, придавив бёдра. Кофта пошла вверх — Наруто вцепился в подол обеими руками, держа побелевшими от хватки пальцами. Несколько секунд они боролись за этот кусок ткани. Саске тянул вверх. Наруто тянул вниз. Но у Наруто не было шансов. Шансы закончились задолго до этой комнаты. Саске содрал кофту через голову. Левая рука Наруто, высвободившись из рукава, упала на пол, открывая бинт. От запястья до середины предплечья. Намотанный криво, с расползающимися краями. Наруто лежал под ним, отвернув лицо к стене. Слёзы текли беззвучно — просто катились по вискам в волосы, одна за другой. Саске смотрел на этот бинт. Его рука поднялась и зависла в воздухе, в сантиметре от забинтованного предплечья. Пальцы чуть согнулись, подушечки подрагивали. Захотелось дотронуться. Размотать и увидеть. И, может быть, прижаться губами к тому, что под бинтом. Потому что так он мог бы узнать. Языком он определил бы глубину, давность и силу, с которой лезвие входило. Рука опустилась, не коснувшись. — Что ещё? — спросил Саске. Наруто молчал, лишь дыша с присвистом. — В чём ещё ты мне напиздел? Тишина. — Что ещё скрываешь? — Голос Саске поднимался. — М? Что?! Наруто вздрогнул. Этого хватило. Дрожь была ответом точнее любого слова. Тело сдавало то, что рот ещё пытался удержать. Есть ещё. Саске наклонился к его лицу, взял за подбородок, повернул к себе. Глаза Наруто были зажмурены, ресницы мокрые, а губа прикушена до белого. — Сейчас, — прошипел Саске. — Скажи мне сейчас. Потому что если я узнаю это как-то иначе — тебе будет полный пиздец. Понимаешь? Я всё равно узнаю, блять. Говори сейчас. Губа разжалась. — Таблетку, — выдавил Наруто. — Одну. Мэнди. В Париже. С пивом. Я больше не принимал, клянусь, это... Саске думал, что знает всё. Что в этом туре, где они спали в одной кровати и дышали одним воздухом, не было вещи, связанной с Наруто, о которой Саске не знал. Оказалось, что была. Саске засмеялся. Негромко, через нос, но звук быстро набрал объём. — Та-блеточки, — произнёс Саске нараспев, покачивая головой. — Та-бле-точ-ки. Конечно. Конечно, блять. Наруто зажмурился. — Нахуя тебе я. — Саске хватал воздух между словами. — Если можно открыть пузырёк, запить пивом, и всё. И заебись. Нахуя я тебе, Наруто? Нахуя тебе живой, ёбаный, дышащий человек рядом, который делает всё, всё, блять, от него зависящее, — если есть белая хуйня в баночке?! Он замолчал. Желваки вздулись. Это было невыносимо. Саске готов дать всё. Буквально всё. Вены, кости, каждый свой орган по отдельности. Но «всё» Саске Учихи проигрывает одной мэнди с пивом. Он поднялся с Наруто и встал. — Где? — спросил он другим голосом. — Сколько. Где лежат. Наруто лежал на полу, в боксерах и спущенных штанах, с мокрым лицом и красным следом на щеке. Он указал рукой на сумку. — В с-сумке... Пузырёк. Саске, я правда только... Саске подошёл. Вытряхнул её содержимое, находя баночку. — Ты же меня не любишь, — сказал Саске. Он повертел пузырёк в пальцах, — маленькая, мерзенькая вещица, которая весила меньше замка на его шее, но перевешивала всё, что он когда-либо пытался сделать для этого человека. — Неправда, — прохрипел Наруто, приподнимаясь. — Саске... — А как мне поверить? — Саске повернулся к нему. — Как, нахуй, мне в это поверить?! Ты этим же поганым ртом говоришь мне «люблю», а потом наёбываешь... Откуда мне знать, что хоть что-то — правда? Наруто дополз до его ног. Вцепился в штанину. — Нет! Саске, подожди... Подожди, я всё объясню, прошу тебя, пожалуйста... Саске дёрнул ногой, сбрасывая его руку, и пошёл в ванную. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Наруто добрался до двери на четвереньках. Первый удар был ладонью, второй — кулаком, ещё слабее, третий — уже не удар, а просто вес тела, навалившийся на дерево, будто Наруто надеялся, что дверь почувствует его и сжалится. — Саске, — голос уже ни на что не годился, рвался на каждом слоге. — Открой. П-пожалуйста. Умоляю. Саске, я т-тебе всё объясню. Я б-больше не б-буду. Никогда. Клянусь. Чем хочешь клянусь. Открой, п-пожалуйста. Я лю... я люблю тебя. Л-люблю тебя. Люблю. Тебя. Саске стоял перед зеркалом, открутил крышку. Высыпал таблетки в ладонь. Семнадцать белых кружков покатились по вспотевшей ладони, собираясь в ямке посередине. Одну он отложил на край раковины. Остальные он выбросил в унитаз, — белые точки закрутились в воронке и исчезли. — Саске! — голос за дверью перешёл в вой. — Саске, не д-делай ничего, пожал... пожалуйста, я т-тебя ум-моляю, откр... откр... Икота сломала слово пополам. Потом послышался тихий скрежет ногтей по дереву. Наруто скрёб дверь, потому что стучать уже не хватало сил. Единственное, на что было способно это тело — царапать по дереву, оставляя белые борозды на лаке. И вставлять между ними слоги, разорванные икотой. Саске слышал каждое «люблю», которое оседало там, где и без того скопилось столько, что грудная клетка гудела от давления. Будь мамой. Саске взял таблетку двумя пальцами, положил на язык, открыл кран, набрал воды в ладонь и запил. Горечь прошла по корню языка, оседая в желудке. Он поднял глаза к зеркалу. Тёмные круги. Замок на цепочке. Из них двоих, именно Саске был щеночком. Всегда был. С первого стакана воды в своей жизни, который он нёс по коридору, и которого ни разу — ни разу в жизни — не хватило. Будь папой. Кулак вошёл в зеркало. Зеркало лопнуло от центра лучами, и осколки полетели в раковину. Кровь пошла мгновенно. Послышался крик из-за двери, от которого у Саске дёрнулось между лопатками. Это горло, это ёбаное, пиздливое горло, которое орало от оргазма и хрипело под его пальцами, — рвалось сейчас, заставляя глаза слезиться. Будь мамой. Он выбрал длинный, острый осколок, и поднёс его к груди. Вогнал. Кожа разошлась. G. Наруто перестал кричать, и теперь лишь задыхался. Скрёб и скрёб. И между каждым движением ногтей по дереву вставлял имя Саске, расчленённое на слоги, которые не успевали соединиться, прежде чем их разрывала следующая икота. I. M. M. E. Кровь потекла по животу, собираясь в бороздках между мышцами, которых у Саске почти не осталось. M. E. Осколок дрожал в пальцах, линии плыли. Саске дышал сквозь стиснутые зубы. Писать на себе оказалось сложнее, чем он себе представлял. A. Дай мне. F. I. X. Дозу, починку, причину, — то, чего он просил с той секунды, когда Наруто ушёл. То, чего просил, когда колол себе героин. То, чего просил, когда дрочил на сны, в которых убивал его. То, чего просит сейчас, стоя в ванной чужого отеля, с осколком зеркала в руке и надписью на груди, из которой течёт кровь. GIMME ME A FIX. Дай мне то, что ты даёшь таблеткам. Дай мне то, чего я добиваюсь и не получаю. Почини то, что ты сломал. Сломай то, что ты починил. Осколок выскользнул из пальцев и звякнул о кафель. Саске стоял, опираясь руками о раковину. Надпись на груди горела. Таблетка в желудке начинала растворяться. Он улыбался. Слёзы текли по щекам. — Д-жу... Джу... — донеслось из-за двери. — Джуго... по-мо... Послышались тяжёлые шаги. — Наруто?! — голос Джуго. — Что... Наруто сидел на полу перед ванной, с содранными ногтями и лицом, залитым слезами. Джуго не стал спрашивать дважды, — удар ногой, и замок сломался. Он оказался в проёме. За его спиной был коридор с Наруто на полу, а перед ним — Саске, стоящий у разбитого зеркала, с надписью на груди и улыбкой на лице. Джуго замер в проёме. Его глаза прошлись по всему стоящему перед ним и беспомощно опустились. За его спиной Наруто пополз к ванной. Увидел кровь, буквы, улыбку. И замер. Они смотрели друг на друга — через всё то, что не помещалось ни в какое слово. Потому что нельзя объяснить, как два человека, которые любят друг друга до потери рассудка, могут так поступать друг с другом. Джуго осторожно вошёл в ванную. Его большая рука легла на плечо Саске. Саске не сбросил её. Он всё ещё смотрел на Наруто. Вот то место, куда он всегда приходил. Ванная, кафель, кровь, тишина. И человек, которого он любит, больше не двигается. Только в этот раз кровь — его. Будь папой.

***

Ямато приехал через двадцать минут после звонка Джуго. Вошёл, остановился на пороге ванной — и простоял так, переводя взгляд с разбитого зеркала на Саске у окна, на Наруто в коридоре. Саске курил. Надпись на груди подсыхала. Наруто сидел у стены в джинсах, вжавшись подбородком в колени. — Я сниму вам разные номера, — сказал Ямато. Саске затянулся и не ответил. Ямато вышел в коридор, снял пиджак, накинул на плечи Наруто. После чего присел на корточки перед ним: — Встать можешь? Наруто не поднял головы. Пиджак топорщился на плечах, которые были у́же, чем следовало. Ямато подождал ещё немного. Потом тяжело вздохнул, прошёл в номер, собрал с пола одежду Наруто, запихнул всё в сумку и вернулся. — Наруто, поднимайся. Блондин поднялся, вздрогнув, реагируя лишь на командную формулировку. Они шли по коридору. Ямато нёс сумку и шёл чуть впереди, периодически оглядываясь. Наруто послушно двигался за ним. В лифте они молчали. Ямато нажал на кнопку, ведущую на этаж выше. Открыл дверь другого номера, опустил сумку на кресло. — Отдохни, — сказал он. — Я зайду чуть позже. Наруто кивнул. Ямато постоял ещё немного и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Блондин остался стоять посреди комнаты. Она была такой же, как та, этажом ниже. Кровать, шторы, окно — всё то же, только здесь Саске не было. Если подумать об этом достаточно долго — о том, что каждое его движение порождает равное по силе разрушение в человеке, которого он любит. О том, что его тело, за это время, произвело достаточно вреда, чтобы заполнить надписью целую грудную клетку, — то единственным выводом станет абсолютная неподвижность. Не двигаться. Не говорить. Не дышать. Стать настолько мёртвым, насколько возможно при работающем сердце, — чтобы больше никому не навредить. Колени подогнулись, мир лёг набок, и щека коснулась ковра. Нож в кармане джинсов вдавился в бедро. А организм, не спавший нормально с Парижа, загнанный адреналином, рвотой, холодом и ужасом, — просто выключился.

***

Суйгецу лежал в ванной. Вода давно остыла, но он не двигался. Любое движение, казалось, вело к той двери, за которой десять минут назад стоял Наруто. Он сполз ниже, пока вода не коснулась подбородка. Тремор расползся по телу рябью, от которой поверхность воды дрожала. Так правильно. Их пути расходятся — Суйгецу вернётся в Лондон, к ребёнку, к женщине, чьего имени не знает, — к ответственности. А Наруто останется с Саске. Как всегда оставался — потому что Наруто выбирает то, что его уничтожает, и Суйгецу на эту должность не годится. У него и квалификация не та, и желания нет, и, честно говоря... Честно говоря — враньё, конечно. Желание есть. Тупое, настырное, знакомое до тошноты. Желание встать, выйти из этой ванны, пройти по коридору, постучать, и когда Наруто откроет, схватить его за ворот и крикнуть: «Хватит, блять, страдать хуйнёй!». Но ведь бегал уже. Суйгецу ударил кулаком по воде. Брызги полетели на кафель. Через полгода он, возможно, будет держать на руках существо, которому не сможет объяснить, почему руки трясутся. Почему папа не играет на гитаре. Почему папа иногда сидит в ванне до синих губ, обнимая колени, как тот друг когда-то, которого он не уберёг. Суйгецу вылез из ванной, когда вода стала обжигать холодом. Вытерся, натянул пижамные штаны и майку. Лёг на кровать, лицом к стене, и зажал правую руку между коленей. В голове, как по кругу, крутилось одно и то же: так правильно, так правильно, так нужно. Послышался стук. Суйгецу не ответил. Дверь всё равно никогда не была заперта. Джуго вошёл, закрыл за собой, сел на край кровати. Матрас просел, наклонив Суйгецу к нему. И молчал. — Что? — буркнул Суйгецу в стену. — Наруто порезался. И Саске тоже. Суйгецу перевернулся рывком. — Что значит «порезался»? Джуго сперва просто смотрел на него, а потом тяжело вздохнул. — Не знаю, — сказал он, нахмурившись. — Судя по тому, что я видел, Наруто порезался давно, а Саске об этом узнал и порезал себя осколком зеркала. Суйгецу сел. Руки вцепились в край матраса, и тремор, который он считал привычным, пробил челюсть — зубы щёлкнули, прежде чем он успел стиснуть их. — Давно? — Ещё в Париже, похоже. Джуго продолжал: что Саске вырезал на груди слова, что их расселили, что теперь Наруто находится этажом выше. Суйгецу наклонился, упёршись локтями в бёдра. — Пиздец... Наруто приходил к нему дважды. Стоял в дверях, просил. А Суйгецу его прогнал. Выпотрошил, развернул всю свою обиду, все свои бессонные ночи и дрожащие руки, и швырнул ему в лицо. — Ты же не думаешь, что в этом есть твоя вина? — осторожно поинтересовался Джуго. — Помолчи, пожалуйста. Джуго покорно замолчал. Суйгецу не был идиотом. Он знал, что порезы были до него. Преувеличивать значение своего присутствия в жизни Наруто он тоже не собирался. Но вине хватает совпадения: Наруто приходил, и Суйгецу его прогнал. — Мне нужно к нему, — сказал он. И тут же понял, что не может. Потому что после всего сказанного — «советую вообще ко мне не подходить, иначе я за себя не ручаюсь», «мир вокруг тебя не крутится», «затрахайся с ним до смерти», — после всего этого, разве можно просто прийти и спросить «как ты?». Когда Наруто говорил, что не может на него смотреть на сцене, Суйгецу назвал это эгоизмом. А теперь сам стоял на том же месте и не мог сделать шаг. — Блять, что делать? — спросил он, беспомощно хватаясь за волосы. Он ненавидел себя за этот вопрос. Ему был двадцать один год. Он не был ребёнком и не должен был спрашивать Джуго «что делать» каждый раз, когда жизнь бьёт его мордой в асфальт. Но он правда не знал. Джуго не сразу ответил, обдумывал всё, что видел и слышал. — Лучше подождать, мне кажется, — сказал он наконец. — Сейчас, если придёшь, то ему только хуже будет. Не думаю, что у него сейчас вообще есть силы... Дай ему время. И себе тоже. Поговорите после завтрашнего концерта. Суйгецу хотел возразить по инерции своего характера, но остановил себя, потому что благоразумию Джуго всё же всегда доверял намного больше, чем своему собственному. Он снова лёг, утыкаясь лицом в подушку. Закусил губу, пережидая влагу в глазах. Где-то этажом выше Наруто лежал в похожей позе на кровати, куда его перенёс Ямато. А через пару поворотов от номера Суйгецу, Саске сидел у окна с сигаретой, смотря на город. Лицо его было спокойным, и Ямато, заглянувший чуть позже того, как перенёс Наруто, решил, что кризис миновал, — проигнорировав, что спокойствие Саске Учихи всегда хуже его ярости.

***

Наруто не мог дышать. Он лежал на спине, с руками вдоль тела и раскрытыми глазами. Грудная клетка вдавливалась внутрь под весом, которого на ней не было. Он попытался повернуть голову. Пальцы не сгибались, шея не поворачивалась, а язык лежал во рту тёплым мёртвым куском. Матрас просел справа. Лицо склонилось сверху, закрыв потолок, обнажая широкую улыбку с белыми зубами. Наруто заскрёб ногтями по простыне, оставляя красные следы. Ледяные пальцы Саске легли на лоб и повели по виску к скуле. — Ты же прекрасно знаешь, — сказал голос предательски нежно, — все страдают. Слабые и сильные. Бедные и богатые. Это неизбежная часть жизни, Наруто. Большой палец лёг на нижнюю губу. — Разница лишь в том, что слабые страдают без выбора и цели. Их боль бесполезна. А сильные выбирают. Ты ведь понимаешь разницу? Палец чуть вдавился, раздвигая губу. Улыбка над ним не менялась. — Ты снова страдаешь, Наруто. Но скажи мне — ты знаешь, за что? Наруто не мог ответить, как не мог и раньше. Только раньше не было ответов, а сейчас — возможности двинуть языком. Он лишь лежал, впечатанный в матрас. — Не знаешь. — Пальцы переместились на горло, обхватив его. — Конечно не знаешь. Потому что ты слабый. Улыбка. Зубы. Лицо Саске с голосом, который Саске не принадлежал. — Ты хочешь гнить и думать, что если не будешь шевелиться — перестанешь вредить. Это не жертва, Наруто. Это трусость слабого, у которого не хватает сил выбрать, за что страдать. Пальцы на горле сжались, но хрип, наконец-то прорвавшийся из горла, смог забрать с собой кошмарное видение. Наруто рывком сел на кровать, с колотящимся сердцем, сжимая простыню. Матрас снова был пуст. Он опустил ноги на пол. Подошёл к раковине, включил холодную воду и умылся. Бинт на левой руке промок с края. Стоило Наруто исчезнуть, как Саске взял шприц. А стоило Наруто молчать, не рассказывая, — Саске порезал себе грудь. Его неподвижность никогда никого не спасала. В этом кошмаре была правда. Он поднял глаза к зеркалу, посмотрев на пустой угол. Нужно быть рядом, не исчезать. И только так он, возможно, станет достаточно сильным, чтобы исправить хотя бы это.

***

Анко намазывала тост за завтраком. Ямато перебирал бумаги, держа чашку в левой руке. Пар оседал на листках, делая бумагу влажной, но он не обращал на это внимания. Сай курил. Джуго ел медленно, с долгими паузами между глотками, в которых его глаза перемещались от тарелки к Суйгецу и обратно. Суйгецу ковырял яичницу, разрезая желток на части, которые смешивались с белком в рыжую кашу. Вилка в правой руке безостановочно подрагивала, и он периодически перекладывал её то в левую, то в правую руку. Пока наконец не прижал к столу ладонью, будто это она была во всём виновата. Саске сидел в углу с чашкой кофе, в футболке, под которой угадывался рельеф бинта. Ямато настоял перевязать. Глаза его были направлены в окно, но смотрели мимо стекла. Наруто вошёл последним. Суйгецу повернулся в его сторону слишком резко, от чего неуклюже скинул вилку со стола локтём. Затем выругался и полез её поднимать. Блондин прошёл мимо общего стола, не останавливаясь, — к столику у противоположной стены, рассчитанному на двоих, за который сел один. Официантка подошла, он сказал что-то — тихо, одними губами — и она принесла чай чуть позже. Суйгецу смотрел на его спину, с вилкой в руке. Наруто выглядел так, будто ничего не произошло, и от этого зрелища скулы Суйгецу свело в тоске. Саске даже не повернул головы, продолжив смотреть в окно. Суйгецу перевёл взгляд на Саске, после чего наконец вернул вилку на место. Джуго коснулся его локтя, чуть качнув головой, как бы говоря одним лишь движением: не сейчас. Суйгецу кивнул и отодвинул тарелку. Завтрак продолжился. И ни один человек за этими столами не произнёс вслух то, о чём действительно думал.

***

Сай пришёл после завтрака. Наруто открыл ему дверь. — Можно? — Нет. Ответ был категоричным, но Сай не двинулся. — Мне не нужна помощь, — сказал Наруто, видя, что тот не уходит. — Уйди, пожалуйста. — Я не предлагаю помощь. Просто хотел спросить... — Сай. — Наруто вцепился в дверной косяк, и на некоторых его ногтях, обломанных до мяса, виднелась свежая корка. — Если Саске узнает, что это ты дал мне таблетки, а потом ещё и приходил, — он не простит ни меня, ни тебя. Ты понимаешь? Сай понимал, что это не забота о нём и не забота о чувствах Саске, — а единственное, за что Наруто держался: шанс, что Саске простит. И что Наруто не мог позволить ни одному человеку, жесту или слову этот шанс уменьшить. — Хорошо, — сказал Сай, отступая. В конце концов, он всегда говорил «хорошо». Всегда отступал с такой бесшумностью, что впору было бы засомневаться — существует ли он вообще. Дверь закрылась. Наруто прижался к ней спиной и сполз по дереву на пол, обхватив колени. Холод снова наполнил тело. Трусость слабого. Лежать — бесполезно. Сидеть рядом — мало. Саске не смотрит и не замечает. Наруто всё утро был прямо перед ним, но тот лишь прошёл мимо. Будто Наруто был настолько лишён значения, что даже ненависть стала бы для него незаслуженной роскошью. Значит, присутствие в ресторане стоит слишком дёшево. Нужно дороже. Ведь может быть, вселенная устроена так, что лишь за достаточное количество боли можно купить прощение. Наруто поднялся с пола. Левая рука пульсировала под бинтом, правая сжимала в кармане рукоятку ножа. Будь сильным. Выбери, за что страдать.

***

Игнорирование было наказанием. Саске знал, что делает. Молчание было последней мерой — пожалуй, самой жестокой. И совершал он его с холодным пониманием последствий, которое делало его похожим на отца куда больше, чем любой кулак. Наруто должен был понять. Должен был почувствовать на собственной шкуре все последствия своих действий, чтобы сделать правильные выводы. Американская публика отличалась. Разбалованная Игги Попом, катающимся по битому стеклу, её прожорливость не удовлетворили бы просто «те самые англичане». Эта публика пришла с ожиданием зрелища более больного. Саске выпил виски перед концертом, обильно плеснув его себе на грудь. Спирт потёк вниз, выедая живое и делая надпись особенно яркой. И вышел на сцену без футболки. Надпись пылала кривыми буквами, которые расползались в стороны, особенно к низу. Под светом софитов кровь блестела, и вместе с замком на цепочке, который покачивался в яремной впадине, всё это выглядело определённо незабываемо. Залу понравилась эта часть образа. Такая фирменная, сладковатая жестокость к себе, которую панк-рок возвёл в ритуал. Они оживлённо завопили, увидев его, и на этом мерзком, режущем уши вопле и строилось отношение Саске ко всему происходящему. Глупые идеи о том, что музыкой можно оскорбить и уничтожить эти навязанные чьей-то гордыней ценности, давно погибли. Саске смотрел на зал и презирал каждого. Завтра фотографии окажутся в газетах. Критики напишут о «новом уровне панк-провокации» и «саморазрушении как художественном высказывании». Кто-нибудь непременно свяжет это со скандалом вокруг Фугаку: сын экс-комиссара, режущий себе грудь на сцене, — готовый заголовок, который будут покупать даже здесь. Ямато начнёт планировать, как это развернуть, если уже не спланировал. И всё это бессмысленное шоу уродов продолжится лишь с одной целью для Саске — чтобы Наруто наконец-то, блять, успокоился. Может быть, даже взял свои слова обратно. Что без музыки нет Саске. Что здесь он, якобы, настоящий. Что в этом есть хоть какой-то смысл. Да, пусть успокоится. Пусть признает, что живёт в своих влажных фантазиях и кошмарах, но никогда — в реальности. Больше всего на свете Саске хотелось, чтобы все присутствующие сдохли, а Наруто наконец-то понял хоть что-то из того, чему Саске пытается его научить. Суйгецу последним вышел к микрофону. Софиты ударили в лицо белым жаром, от которого он на секунду зажмурился, привыкая. Тысячи голов качались внизу, сливаясь в тёмную массу с проблесками металла на шипах, заклёпках и цепях. — Нью-Йорк, — сказал Суйгецу в микрофон, облизнув губы. — Слышал, вы тут любите, когда вам плюют в лицо. Ну, посмотрим. Зал загудел. Суйгецу оскалился, перехватывая микрофон правой рукой, — тремор спрятался за хваткой, пальцы вдавились в металл стойки. Джуго отстучал счёт палочками — раз, два, три, четыре. Сай вступил, и бас Саске врезался следом. Суйгецу набрал воздух в лёгкие: — I'm on a submarine mission for you, baby, feel the way you were going. I picked you up on my TV screen, feel your undercurrent flowing... Submission заиграла первой. Басовая линия гудела в полу сцены и поднималась по ногам. Саске сегодня играл идеально. Пальцы двигались по струнам с остервенелой точностью, выдавая упрямое состояние ума. Суйгецу качался у стойки на согнутых коленях, обхватив микрофон обеими руками. — Submission, I'm going down, down, dragging me down. Submission, I can't tell you what I've found... Левый край сцены снова был пуст. Признаться, от присутствия этой фигуры петь всегда было легче, даже когда Суйгецу злился. — You've got me pretty deep baby, I can't figure out your watery love. I gotta solve your mystery. You're sitting it out in heaven above... Он протянул последнюю ноту, выжимая всё, что мог. Зал подхватил, и рёв заполнил клуб от стен до потолка. — Если вам эта песня показалась полной хуйнёй, — сказал Суйгецу в микрофон, пытаясь скалиться как можно нахальнее, — то вы правы. Всё это полная хуйня. Следующие две песни прошли на автопилоте. Публика орала и толкалась. Суйгецу отступил от микрофона, утирая лоб запястьем. Пот стекал по вискам, и он тряхнул головой, разбрасывая капли. Футболка прилипла к спине. — Lonely Boy, — объявил он, перехватив микрофон. Джуго вступил. — I'm left in misery, the girl I love's gone across the sea. I'm all alone, I ain't got no home — Mandy was her name, sleeping was her game. She didn't care about me, oh God, baby can't you see... Голос на этих строчках вышел мягче. — I'm a lonely boy, I'm a lonely boy... Он начал орать громче, глядя в зал. — Oh, my darlin' can't you see? You're the one that means so much to me. I know I need you're tender touch. Oh, I need it, oh, so much. I can't wait to fill your crutch, oh, what a crutch! I can't wait to fuck it... Суйгецу прижал микрофон к стойке обеими руками, вцепившись. Допел. Отступил. Глотнул воды с усилителя, и она пролилась по подбородку. — Holidays in the Sun, — объявил Суйгецу следующую песню. Зал ответил очередным рёвом. — A cheap holiday in other people's misery! На секунду всё стало как раньше: музыка, ярость, толпа, и больше ничего. — I don't wanna holiday in the sun, I wanna go to new Belsen — I wanna see some history, 'cause now I got a reasonable economy! Голос сорвался с первых строк этой песни. — Now I got a reason, now I got a reason, now I got a reason and I'm still waiting... Взгляд скользнул вправо. Глаз зацепился раньше, чем голова прочла лицо. — Now I got a reason, now I got a reason to be waiting The Berlin Wall... Фраза вышла с опозданием на полтакта. Сай скосил глаза с грифа. Суйгецу выровнялся, допел куплет, но сердце предательски застучало. Наруто стоял у стены. Блять. — Claustrophobia — there's too much paranoia, there's too many closets I went in before... Глаза метались между залом и задней стеной, и каждый раз, когда он находил капюшон, голос проседал. — And now I got a reason, it's no real reason to be waiting... Наруто поднял голову. Через десятки орущих тел, через дым и грохот их глаза встретились. Суйгецу замолчал. Рот был открыт, микрофон — в сантиметре от губ. Джуго играл, Сай играл, бас вибрировал, — весь этот звук обтекал Суйгецу, а он стоял и смотрел на Наруто. И Наруто смотрел на него. Лицо в капюшоне, в полумраке, с глазами, которые наконец — наконец — смотрели на него, — вытеснило из горла всё, что было, вместе с песней. Сай повторил вступление. Суйгецу сглотнул, зажмурился, стиснул стойку — и запел: — I gotta go over the wall. I don't understand this bit at all... Голос перешёл в хрип. Наруто вздрогнул всем телом. Плечи дёрнулись, лицо нырнуло в капюшон, тело развернулось, — и капюшон мелькнул в толпе к выходу. — This third rate B-movie show. Cheap dialogue, cheap essential scenery. I gotta go over the wall, I wanna go over the Berlin Wall... Суйгецу замолк, стоя с микрофоном в побелевших руках. Сай сыграл вступление в третий раз. Публика засвистела, кто-то бросил стакан, пиво растеклось у ног. Сердце стучало в горле так, что микрофон, казалось, ловил пульс и гнал его в зал через колонки. — Перерыв, блять, — сказал Суйгецу. — Десять минут. Он положил микрофон на стойку. Развернулся и убежал за кулисы.

***

Суйгецу включил воду на полную и сунул руки под холодную струю. Потом наклонился и плеснул в лицо. Потом ещё раз, и ещё, пока волосы не прилипли ко лбу, а вода не потекла за шиворот. Выпрямился, взглянув на своё отражение в зеркале. Он видел его. Видел и, кажется, забыл как петь. Дверь открылась, и в ней появился Джуго. Суйгецу не обернулся. — Всё нормально, — сказал он, опережая вопрос. — Просто не могу собраться. Джуго встал позади. Его отражение в зеркале заняло весь фон, превратив Суйгецу в мелкую фигурку на переднем плане. — И решить, — добавил Суйгецу тише. Джуго сразу понял, о чём он. Но не сказал ничего в ответ, лишь скосив глаза в сторону. — Принесу тебе сигареты, — сказал Джуго несколько секунд спустя и вышел. Суйгецу снова остался один, тяжело вздыхая. Концерт. Тысячи человек за стеной, которые заплатили деньги и ждут, пока вокалист вернётся. Ямато за кулисами, который считает каждый доллар и каждое слово в завтрашних рецензиях. Лейбл, который может разорвать контракт. Музыка, ради которой всё начиналось. Мечта, которая должна была доказать родителям. Ребёнок, которому нужны будут деньги. И Наруто — хуй знает кто вообще. Суйгецу смотрел в зеркало на собственное лицо, теряя минуты в раздумьях. Музыка — родители — мечта — деньги — ребёнок. Наруто. Суйгецу закрыл кран. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на дверь. — В пизду, блять. И вышел.

***

Наруто выбежал на улицу и сразу согнулся, упираясь ладонями в колени. Воздух входил рывками, частыми и мелкими. И каждый вдох, казалось, забирал больше, чем приносил. Рот был раскрыт. Слюна тянулась на асфальт длинной нитью. Он кое-как добрался до переулка, где стояли мусорные баки и не было людей. Музыка из клуба доносилась глухо. Наруто чувствовал вибрацию баса в ногах. Дышать. Дышать. Дышать. Не получалось. Голова плыла, пальцы покалывало, а губы немели. Перед глазами рябило от кислородного удушья. Наруто сполз по стене, усаживаясь на мокрый асфальт, промочив джинсы. Холод полез по бёдрам и забрался в живот, где не было ничего — ни еды, ни тепла, — только тупая боль под рёбрами, которая сидела там со вчерашнего дня и не собиралась уходить. Музыка за стеной остановилась. Зубы застучали друг о друга. Холодно. Блять, как холодно. Наруто поднял голову. Что-то было не так. Капли, которые падали с козырька, стали крупнее и медленнее. Не стучали об асфальт, а ложились бесшумно, как ложится... Наруто вытянул руку ладонью вверх. Снег. Крупные хлопья падали медленно, по косой, оседая на мусорных баках, его коленях и ресницах. Мокрые и тяжёлые, они таяли на коже мгновенно, оставляя ледяные точки, которые тут же покрывались следующими. Наруто смотрел на свою ладонь. На хлопья, которые таяли на линиях жизни. И сердце, стучавшее до этого в горле, переместилось куда-то вниз, где стало стучать глуше и реже, будто готовясь остановиться. Он медленно повернул голову влево. Угол переулка. Стена. Мусорный бак. Тень за мусорным баком. Тень, которая была темнее, чем должна была быть, — и у которой был контур. Адреналин ударил в тело. Наруто вжался спиной в стену, врезаясь лопатками в кирпичную стену. Лицо медленно проступило из темноты. Сначала скошенная челюсть с улыбкой, потом скулы и лоб. Последними были глаза без белков, в которых ничего не было. Наруто перестал дышать. Грудная клетка замерла на полувдохе, застряв между рёбрами. Тот стоял и улыбался. Стоял и не двигался. Стоял и ждал. Наруто резко ударил себя ладонью по бедру. Тело вздрогнуло, лёгкие разжались, и воздух ворвался со свистом. Он здесь. Он пришёл. — Ты, — сказал Наруто. Брови блондина съехались. — Из-за тебя, — сказал он, поднимаясь. — Я хотел к Суйгецу, но из-за тебя... Руки тряслись, и он сжал их в кулаки. — Это ты сделал. — Голос стал громче. — Моими руками, блять. Снег падал. Тот улыбался. Кап, кап, кап. — Саске порезал себе грудь из-за того, что ты сделал моими руками, ублюдок. Он шагнул к трупу. Ноги не хотели — но Наруто заставлял их, толкая тело вперёд, к этой улыбке. — А Суйгецу... — Вдруг по его лицу потекли горячие слёзы обиды, обжигающие промёрзшие щеки. — Суйгецу меня прогнал. Из-за тебя я тогда ничего не исправил... Горло перехватило. Наруто стоял перед трупом и видел каждую снежинку, которая садилась на мёртвую кожу, но не таяла. — Скажи теперь мне, что делать, — ядовито прошипел Наруто. — Ты же любишь решать за меня. Давай, блять. Ну? Тот улыбался. — Ну?! — Наруто закричал, и крик отлетел от стен переулка и вернулся обратно, искажённый эхом. — Отвечай! Скажи, тварь! Что мне делать со всей хуйнёй, что ты натворил?! Снег. Улыбка. И потом — тихий ответ, на выдохе: — Умри. Одно слово, произнесённое ртом, в котором не было дыхания. И в этом слове — во всей его простоте и окончательности — всё облегчение, за которым Наруто уже и забыл, как часто гнался. Умри — и всё кончится. И Саске больше не будет резать себе грудь. И Суйгецу не нужно будет тебя прогонять. И город, этот поганый, проклятый, ненавистный город, в котором Наруто родился и из которого так и не сумел уехать по-настоящему, — этот город наконец-то забудется. Рука опустилась в карман. Пальцы нашли рукоятку. Нож раскрылся. — Ха-а-а, — протянул Наруто. Рот его искривился, обнажая зубы в улыбке, от которой лицо стало страшнее лица напротив. — Иди нахуй, — смех прорвался сквозь улыбку. Труп улыбался. Наруто улыбался. — Я не сдохну, потому что я — мерзкий, эгоистичный, голодный, жадный кусок дерьма. Блондин шагнул ближе. Слёзы текли. Смех не прекращался. Снег лепил лицо. — Так что иди нахуй со своим «умри». — Наруто оскалился. Зубы заблестели от слюны, подобно животному с бешенством. — Иди нахуй, слышишь?! Пара шагов по мокрому асфальту, и рука с ножом вылетела вперёд. Наруто вложил в удар всё — весь голод, всю жадность, всё то уродливое, ненасытное, ненавистное, что жило в нём с рождения. Рукоятка упёрлась в ладонь. Горячая жидкость потекла по костяшкам, между пальцев. Тёплая рука легла ему на плечо. — Тише, — сказал голос сверху. — Тише. Не высовывай. Наруто застыл с ножом. Голос не принадлежал трупу. Труп не разговаривал так спокойно, не клал руку на плечо, не говорил «тише» так мягко. Вода застилала глаза. Потому что снега не было. Снега не было. Наруто медленно поднял голову. Лицо, которое не было лицом трупа. Глаза, в которых были белки. Рот, который не улыбался, а двигался, произнося слова, которые Наруто не мог разобрать, потому что в ушах стоял звон. Рука на плече не убиралась. Другая — огромная — лежала на рукоятке ножа, обхватив её поверх пальцев Наруто, удерживая. Размытое лицо Джуго смотрело на него сверху. И единственное, что было чётким во всём мире — кровь на собственных пальцах. Живая кровь, идущая из живого тела. Наруто разжал пальцы на рукоятке, отступив. Поднял руку и посмотрел на неё — на линии жизни, залитые чужой кровью. Рот открылся, губы зашевелились, формируя слоги, которые не складывались в слова, и ни один звук не вышел наружу. За углом хлопнула дверь. Послышался запыхавшийся голос Суйгецу: — Наруто! Нар... Он вышел из-за угла и остановился. Джуго стоял на одном колене, придерживая рукоятку, — кровь текла между его пальцами, пропитывая ткань футболки, расползаясь тёмным пятном. Наруто стоял в двух шагах от него, неподвижный, с красными руками и лицом в гримасе ужаса. — ДЖУГО! — Суйгецу рванулся вперёд, поскользнувшись на мокром асфальте, и упал на колени рядом с ним. — Джуго, блять, блять, что... что с тобой?! Блять, что... Суйгецу опустил взгляд. Рукоятка торчала из живота Джуго чуть левее пупка. — Что здесь... — раздался голос Сая, который, как оказалось, вышел следом. — САЙ! — заорал Суйгецу, как ненормальный. — САЙ, БЛЯТЬ! СКОРУЮ! СКОРУЮ ВЫЗЫВАЙ! Эхо полетело по переулку и увязло в дожде. Сай уже бежал обратно к двери. Суйгецу стянул с себя футболку, прижал к ране, вокруг рукоятки, не касаясь ножа. Ткань промокла мгновенно — тепло чужой крови прошло сквозь хлопок и легло на ладони. Суйгецу давил, пока его руки тряслись. Но он давил сильнее, ведь это было единственное, что он мог. Джуго смотрел на него с бледным лицом. — Всё нормально, — сказал он. — Не больно. — Заткнись. — Суйгецу. Не больно. Правда. — Закрой, нахуй, рот, пожалуйста. Суйгецу не поднимал глаз от раны, чувствуя, как слёзы льются из глаз. Дождь тёк по его лицу, делая слёзы невидимыми, — и это было единственным подарком, который вечер ему сделал. Джуго дышал ровно. Его рука — та, что была свободна — поднялась и легла Суйгецу на затылок. Пальцы, влажные от крови и дождя, прошлись по волосам, успокаивая. — Это не его вина, — сказал Джуго тихо. — Он не понимал, что делает. Суйгецу стиснул зубы так, что скулы свело. Он знал. Конечно, знал. Он жил с Наруто в одной комнате, спал с ним в одной кровати, видел его на героине, на кислоте, видел в ломке и после ломки. Видел его глаза, когда в них не было Наруто, — и знал, что тот Наруто, который стоит сейчас с таким лицом и залитыми кровью руками, — не тот, кто принимает решения. Знал. И всё равно — рёбра трещали от того, что распирало изнутри. Суйгецу плакал. Беззвучно, с открытыми глазами, глядя на кровь своего самого лучшего друга, которая текла сквозь его пальцы, смешиваясь с дождём. Он думал о том, что Джуго пошёл к Наруто вместо него. Что Джуго сказал «я схожу за сигаретами» — и ушёл не за сигаретами, а туда, куда должен был пойти Суйгецу. И если бы Суйгецу вышел первым, если бы не стоял перед зеркалом, раздумывая «в пизду или не в пизду», — нож вошёл бы в него, а не в Джуго. И это было бы справедливо. Потому что Джуго никогда не заслуживал ничего из того, что с ним происходило, — ни ухода от Суйгецу, ни возвращения к нему, ни ножа в живот от человека, которого... Которого... Суйгецу прижал футболку к ране сильнее, не поднимая глаз. Наконец-то послышался вой сирены. — Едут, — сказал Джуго. — Слышу, не говори ничего. — Не злись на него. Суйгецу закусил губу. — Не злись, — повторил Джуго, и его рука на затылке Суйгецу чуть сжалась. — Ему и так плохо. Суйгецу поднял голову. Наруто стоял. Дождь лил ему на лицо, вода стекала по лбу, носу и губам, которые были приоткрыты и шевелились без звука. Руки висели вдоль тела. Глаза были открыты и смотрели прямо перед собой, в точку, которой не существовало. Потом они переместились, будто почувствовав, на Суйгецу. — Простите... — прошептал Наруто, трясущимися губами. Суйгецу не мог его ненавидеть. И простить не мог. И отвернуться. Он сидел, между двумя людьми, пока дождь лил, и лил, и лил.

***

Сай бежал по коридорам, — он уже позвонил в скорую, уже сказал Ямато. Сделал всё, что мог сделать, — и теперь ему нужен был Саске. Он нашёл его в гримёрке. Тот сидел на стуле, откинувшись к стене, с бутылкой виски между колен. Сай остановился в проёме. — На-руто... — Он попытался отдышаться. — Он ударил Джуго ножом. Саске поднял глаза, посмотрев на Сая пьяным взглядом. — Скорая уже едет, — продолжил Сай. — Но Наруто... ему нужен ты. Сейчас. Пойдём. Саске поднёс бутылку ко рту и сделал глоток. — Ты слышал, что я сказал? — Сай поднял голос. Саске опустил бутылку. Его глаза вернулись к стене напротив. — Саске! — Слышал. — Тогда пойдём. — Не хочу. Сай замер, не понимая, послышалось ли ему это. — Что? — переспросил он. — Он должен понять, — сказал Саске, — как ему без меня. Сай шагнул внутрь. Челюсть свело, и с каждым шагом что-то поднималось по позвоночнику. Что-то незнакомое, что жило под всеми слоями наблюдательности, вежливости и тихого отступления, которые Сай наращивал на себя с самого детства. Он вырвал бутылку из рук Саске и швырнул её в стену. Стекло лопнуло, виски плеснуло веером, и осколки полетели по комнате. Саске медленно повернул голову. С выражением, которое было ближе к любопытству, чем к удивлению. Сай схватил его за горло. Обхватил ладонью, упёршись большим пальцем в кадык, и дёрнул вперёд. — Он больной, — прошипел Сай. — Наруто — психически больной человек. Пальцы на горле Саске сжались сильнее. — Кому ты что хочешь показать, Саске?! — Сай закричал. — Ты вообще думать умеешь?! Или ты свои мозги героином проебал?! Саске не двигался, оцепенев всем телом. — Больной, Саске! Не капризный, не слабый, не эгоистичный — больной! Какой, нахуй, пакт?! Какие обещания?! — Сай тряс, и каждое слово сопровождалось рывком, от которого голова Саске качалась. — Ты что, блять, думаешь, что он выбирает?! Что он проснулся утром и решил: «а дай-ка я возьму нож и порежу руку, и спрячу от Саске, потому что мне нравится его обманывать»?! Это не выбор! Это болезнь! Кретин ты тупорылый! Голос сорвался. Сай отпустил его и ударил кулаком по лицу. Голова Саске снова мотнулась, а из носа потекла кровь по подбородку. Саске не ударил в ответ. Даже не поднял руку. — Ему нужна помощь, — голос Сая дрожал от злости. — Ему нужны врачи. Специалисты. Наблюдение. Не ты с твоим ёбаным пактом. Не я с моими ёбаными наблюдениями. Врачи. Он замолчал, тяжело дыша. Потом заговорил тише: — Я тоже виноват. Я видел его руку в самолёте. Знал. И промолчал. Потому что всю жизнь отступаю. — Голос его дрогнул. — Но больше нет. Я вызову психиатрическую помощь. Я сделаю так, чтобы его наблюдали. И мне плевать, что ты об этом думаешь. Мне плевать, что он об этом думает. Сай повернулся и пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь: — А ты сиди и пей. Наказывай его. Может, когда допьёшь, — выйдешь посмотреть, что осталось. Дверь захлопнулась. Саске медленно вытер кровь, что капала с носа, и растерянно посмотрел на свою руку. Больной человек? Точно. Он же знал это. Знал давно, ещё до тура. И забыл. Как забыл? Почему? Куда делось это знание, пока Саске полгода сидел в квартире с героином, басом и замком на шее? Погрязло в обиде, одиночестве. Тоске по Наруто. В злости за то, что тот не сдержал обещание. В желании наказать. В желании, чтобы Наруто почувствовал, каково это. В желании контролировать. В желании быть тем, от кого не убегают. Всё это время Саске злился на человека, который болен. Наказывал человека, который болен. Требовал обещаний от человека, который болен. Молчал, игнорировал, отворачивался, — пока этот человек оставался один. Если Сай прав, — а Сай прав, и Саске знает это, потому что сам говорил то же самое, только другими словами, год назад, — если Сай прав, то Наруто нужна больница. Люди, которые умеют делать то, чего Саске не умеет и никогда не умел, — не вальсами и не оргазмами, а настоящей, медицинской, квалифицированной помощью. Но если Наруто заберут, — если его положат в клинику, — Саске его потеряет. Не сможет засыпать рядом. Не сможет дышать его дыханием. Не сможет чувствовать присвист на выдохе. Не сможет целовать его рот, пухлый, тёплый и бесстыжий. Не сможет чувствовать, как его тело выгибается и дрожит. Ничего из этого. Ни-че-го. Страх потери стоял перед ним, — огромный, чёрный, с материнским лицом, — и говорил: если отпустишь, он не вернётся. Никогда. Саске встал. Коридор привёл его к двери на улицу, которая была мокрой от дождя и красной от мигалок. Наруто стоял на одном месте, не шевелясь, с опущенными руками. Саске подошёл к нему на негнущихся ногах. Сай прав. Наруто болен. Ему нужна помощь. Настоящая помощь. Не моя. Он упал на колени. Асфальт ударил в чашечки. Руки обхватили Наруто за бёдра, и лицо вжалось в мокрую ткань джинсов, в пах, — он зарылся, как зарывался когда-то в розовое платье. Пальцы впились в джинсы на бёдрах. И плечи его тряслись, вырывая из горла глухой, утробный звук. Плевать. Плевать на правоту. Плевать на здравый смысл. Наруто не двигался. Стоял, как стоял. Пусть Наруто пьёт таблетки. Пусть режется. Но пусть будет рядом. Пусть будет... Рядом. Саске поднял лицо. Мокрое, с красными глазами и кровью, что шла дорожкой от носа до подбородка, и которую смывал дождь. — Наруто... Красный и белый свет от мигалок сменяли друг друга на его скулах. — Наруто... Саске сжал его бёдра сильнее. — Давай поедем в Париж? — захныкал он детским голосом.

***

Суйгецу сел в скорую рядом с носилками. Джуго лежал, пока фельдшер фиксировал рукоятку, обкладывая её марлей, — вытаскивать на месте не стали. Лезвие короткое, сказал фельдшер, скорее всего мягкие ткани. Суйгецу кивал на каждое слово, хотя смысл доходил до него с опозданием. Ямато появился словно из ниоткуда. — Я поеду с вами, — сказал он, забираясь внутрь. Суйгецу кивнул. Ямато отдал ему свой пиджак, сам оставшись в рубашке. Скорая тронулась, и огни за окном поплыли. Суйгецу смотрел на них, вдруг вспомнив о Наруто, которого оставил на улице. — Мне нужно назад, — сказал он. Ямато посмотрел на него. — Суйгецу, мы уже... — Мне нужно, блять, назад! — голос Суйгецу сорвался, и фельдшер обернулся. Джуго на носилках открыл глаза. — Иди, — сказал Джуго тихо. — Я в порядке. Иди. Скорая остановилась на светофоре. Суйгецу рванул заднюю дверь, выскочил на мокрый асфальт и побежал. Добежал до двора. Пусто. Даже лужа на асфальте, где лежал Джуго, уже размылась дождём. Суйгецу рванул дверь здания, пролетел коридор, влетел в гримёрку. Сай сидел на стуле, — один, с сигаретой, которая догорала до фильтра, — и смотрел в пол. Его правая рука, костяшки которой были красными, лежала на колене. — Где Наруто? — спросил Суйгецу, задыхаясь. Сай поднял опустошённые глаза. — Их нет. — Кого? — Саске и Наруто. — Сай затянулся, и фильтр затрещал. — Сбежали вместе. Суйгецу стоял в дверном проёме. Вода стекала с него на пол, собираясь лужицей у ног. Грудная клетка, которая и так ходила ходуном от бега, теперь провалилась внутрь, будто кто-то достал из неё рёбра. — Куда? — Не знаю. — Как не знаешь?! — Не знаю, Суйгецу. Просто ушли. Когда я вернулся — их не было. Где-то за стеной, за кулисами, за всеми этими дверями и коридорами — тысячи человек скандировали, топали ногами, стучали стаканами о столы, требуя того, за что заплатили. Их голоса сливались в один рокот, который проходил сквозь стены и добирался до гримёрки. Суйгецу прислонился к дверному косяку. Спина скользнула по дереву, и он медленно сполз, пока не оказался на полу. Это конец? Он больше не увидит Наруто. Может быть — никогда. Саске забрал его, как забирал всегда. И Саске он тоже не увидит. Саске, с которым они играли бок о бок с самого начала, и которого Суйгецу ненавидел и любил одновременно. Которому завидовал той чёрной, подлой завистью, о которой не говорят вслух, — завидовал не таланту и не внешности, а тому, что Наруто смотрел на Саске так, как никогда не смотрел на Суйгецу. Странное время для откровений. Не на закате и не на вершине горы, не после долгих раздумий и не в момент торжества, — а на полу гримёрки, с остатками крови лучшего друга на руках, которую он так и не смыл. И с гулом чужих людей за стеной, которым было плевать на то, что чувствует человек за кулисами. Наруто ему нравился не как друг. Точнее, нравился не так, как нравятся друзья. Нравился так, как нравятся люди, от которых перехватывает дыхание, когда ты вдыхаешь их запах, и хочешь, чтобы этот момент не кончался. Так, как нравятся люди, при мысли о которых сжимается что-то стыдное и нежное, что Суйгецу называл привязанностью, привычкой — чем угодно, кроме того, чем оно было. Он влюбился в Наруто. Давно. Может быть, с того первого вечера, когда Наруто обнял его в общежитии, засыпая рядом. Это было так очевидно, — так тупо и жалко, — что Суйгецу засмеялся, сидя на полу, — коротким, сухим смехом, от которого Сай поднял глаза и посмотрел на него, не спрашивая. Он обманывал себя. Всю жизнь. Не только с Наруто, — со всем. С музыкой, которая должна была доказать родителям, что он чего-то стоит, — но родители не смотрели. С фанатами, которые кричали его имя, — но их крики ничего не стоили. С девушками, которых он водил в номера и с которыми трахался, пытаясь вытравить из себя то, что не вытравливалось. Всё было враньём. Панк-рок, анархия, бунт, — враньё. Ему не нужна была ни анархия, ни бунт. Ему нужно было, чтобы его любили. Не фанаты, не девушки, не тысячи человек за стеной. Один конкретный человек. С именем и лицом. Два человека, если быть точнее. Потому что когда он увидел нож в животе Джуго, он понял, что не выживет без него. Джуго был его домом. Был полом, на котором Суйгецу сидел сейчас. Был стеной, к которой прислонялся. Был его опорой. Суйгецу не берёг его. Но всё, ради чего он жил, — не стоило и одного вдоха рядом с Джуго. Его родители были хуёвыми. Они не стоили ни наркоты, ни саморазрушения, ни попыток доказать, что ошиблись. Фанаты не любят. Им нравится эпатаж, нравится кровь на чужой груди, нравится считать себя частью чего-то опасного. Но ни один из них не заполнит пустоту в сердце. Вся его жизнь — всё, что он строил, ради чего орал на сцене, ради чего ломался и собирался обратно, — было сплошным наебаловом самого себя. Он искал любовь в микрофоне, в аплодисментах, в чужих постелях, в наркоте, — везде, кроме тех двух мест, где она была: в Джуго и в Наруто. И обоих он не сберёг. Суйгецу поднялся с пола. — Ты куда? — спросил Сай. Суйгецу не ответил. Он шёл к сцене. И каждый шаг давался ему легче предыдущего, потому что когда идти некуда и не к кому, единственное оставшееся направление — вперёд. Он вышел на сцену. Зал взорвался. Крики, свист, аплодисменты, — волна звука ударила его в грудь, и на секунду он замер, ослеплённый софитами, которые отрезали его от зала стеной белого света. Он стоял на сцене один, — за ним не было ни Саске с басом, ни Сая с гитарой, ни Джуго за барабанами. Пустая сцена с оборудованием. Суйгецу подошёл к микрофону. Взял его со стойки. Провод потянулся за ним по полу. Он поднёс микрофон к губам. Зал затих. Тысячи человек смотрели на мокрого вокалиста с пиджаком на голой груди, с кровью на руках и лицом, на котором не осталось ни оскала, ни бравады — ничего, кроме того, что было под ней всё это время. — У вас было ощущение, — устало сказал Суйгецу в микрофон, — что вас наебали? Доброй ночи. Микрофон ударился о пол. Обратная связь взвыла. Суйгецу развернулся и ушёл со сцены. Сам себя наебал. Ну и кретин. Sex Pistols распались.