their favorite flower

Темнота тонких нескончаемых улочек едкой тоской карабкалась в сердце единственного прохожего, что медленным, неровным шагом плелся вдоль них. В ушах все еще отдавался смех и голоса, шли бессмысленные монологи, которых он никогда не слышал и не произносил вслух, а мысленно он все еще находился в баре, откуда вышел минут 10 тому назад. А может и 20… он в любом случае уже не хотел думать о времени, оно всегда только удваивало тревогу и мысль о невозможности контролировать все и вся, лишь бы… лишь бы не чувствовать этой тревоги вдобавок к своей ничтожности. Ноги сами принесли его к поржавевшей железной двери, куда нужно было спуститься по крутым обрывистым ступеням. Недовольно вздохнув, Осаму медленно, стараясь не потерять равновесие, наконец дотянулся до дверной ручки, и с протяжным скрежетом открыл дверь, за которой была уже другая, обычная. В попытках найти ключ и с первого раза провернуть его в замочной скважине, за дверью послышалось шуршание. Щелчок и перед ним предстала фигура рыжего парнишки в майке, с зубной щеткой во рту. Бросив на него оценивающий взгляд и пробурчав свое недовольство с пеной во рту, Чуя отошел от двери, пропуская сожителя. Сам он закрыв дверь на оба замка, удалился в ванную, оставив еле живого и даже не снявшего обувь Дазая лежать на диване, молча уткнувшись в него лицом. Перед глазами снова предстала теплая картина заведения с приятной музыкой и двумя сидящими за барной стойкой, что ждали его, даже не заказав себе ничего. Размышляя и прокручивая события сегодняшнего вечера у себя в голове, он невольно повернул голову, тут же неожиданно встретившись взглядом с сидевшим рядом с ним на корточках Накахарой. Подперев голову рукой, он вглядывался в темные глаза портового пса, но вовсе не осуждая. Он просто смотрел, наблюдал, исполнял роль зрителя. Зрителя, которого Дазаю так порой не хватало. — Я слушаю. — неслышно, одними губами произнес юноша, откидывая прядь рыжих волос назад. Осаму молчал, выказывая неохоту к обсуждению чего-либо, после чего отвернулся и вздохнул. Он знал, что Чуя будет сидеть, терпеть все его капризы, как верная собака, знал это и пользовался, потому что только так не было тревожно, только и только так изнутри его с прежней силой не разъедало гнетущее, непонятное и такое тяжелое чувство, которому он никак не мог придумать имени. — Я хочу умереть. — буркнул Осаму. — Что? — Я устал. Я больше не могу. — лениво бросил он, пальцем ковыряя диван. — От чего? — без всякого интузиазма произнес Чуя, будто говоря о чем-то обыденном. — От этого. От жизни. — немного раздраженно пояснил Осаму. — Ну, тогда и не надо. — покачал головой Чуя, не отводя взгляда от его лохматой макушки. — Чиби, ты такой злой… — обиженно толкнул он рыжего локтем. — Говорят, злые ребята живут дольше. — усмехнулся Накахара в ответ. — Ты хочешь жить? — не скрывая долю удивления спросил Осаму, поднимая голову с Дивана. — Хочу. — кивком подтвердил Чуя. — Почему? Я так долго… хожу вокруг да около, но так и не нашел причину продолжать. — вид его теперь был еще потерянней прежнего, бинты немного распутались, волосы беспорядочно спадали на глаза, делая его взгляд похожим на уличного щенка в поисках ночлега. — М-м… Давай я расскажу тебе секрет? — немного подумав предложил юноша. Осаму легонько кивнул, заинтересованно поворачиваясь всем телом к говорящему. — У меня есть любимый цветок, и, как ты можешь догадаться, я бы очень хотел, чтобы он жил вплоть до самой моей старости. Я навещаю его каждый божий день, чтобы убедиться, что он получает необходимое количество света и воды. Дазай слушал его внимательно, правда с ноткой пьяной растерянности, так как не совсем понимал, о каком цветке шла речь. — Но однажды наступило утро, когда я встретился с его опадающими лепестками и понемногу вянущими листьями. Не буду скрывать как сильно я был расстроен, расстроен тем, что ничего не могу сделать. Я не могу заставить цветок расцвести вновь, когда ему пришла пора завянуть, но я все равно продолжал поливать его, лелея надежду, что возможно случится чудо, возможно он снова зацветет, пусть не как прежде, но хоть как-нибудь… — Ой… И что теперь? Как он? — уныло поинтересовался Дазай. — Еле выживает. — немного хрипло ответил он, едва пожимая плечами. — Тогда просто дай ему умереть… Повисла глухая тишина. Сидя на холодном полу, Чуя многозначительно и немного тоскливо поглядывал на сползшего с дивана и наклонившего голову в бок Осаму. Тикание часов мерно било по ноющим вискам подростка, что чуть сощурив бездонные карие глаза с какой-то еле различимой надеждой понуро глядел на того в ответ. — Послушай, я не могу заставить тебя жить, Дазай, но все равно я буду рядом до тех пор, пока ты живешь, или как минимум убого существуешь. — вновь заговорил Накахара, прерывая молчанку. — Это единственное, что я могу гарантировать. — А если я не смогу? — мгновенно возразил брюнет, как только Чуя замолчал. — Что не сможешь? — Дождаться хотя бы еще одного восхода, еще одного утра… — Тогда… Значит тогда я увидел твои самые отчаянные и непоколебимые попытки жить, и я горжусь каждым вдохом, который ты делаешь. — еле заметно улыбаясь уголками рта, отозвался Накахара. — Ты заставляешь меня хотеть плакать, Чу. — выдавив горькую улыбку, хрипло произнес Дазай. — Тогда плачь, вода полезна для растений... — О чем ты? — обескураженно застыл Осаму. Мизерная улыбка тут же сползла с лица брюнета, заставляя мышцы лица невольно дергаться. — Ты мой любимый цветок, Дазай. Он говорил об этом так легко, так сухо, но не равнодушно. Ему было не плевать, оба это знали, оба видели эту слепую душу насквозь и оба не знали как ей помочь. Хватались за край подола пробегавшей надежды, кидались за ней, толкая друг друга, а в итоге хватать надо было именно себя, а не надежду. Чуя встал, снимая с плеч юного мафиози пропитавшийся алкоголем черный плащ. В горле стоял противный ком, много чего он хотел сказать, много чего хотел объяснить, но из груд переживаний и голосов не мог разобрать хоть что-то, о чем он так желанно бы говорил со своим рыжим псом. Он уже услышал, он уже понял, и своей нетрезвой головой все равно осознавал, как больно будет проснуться завтра, не помня этого. Не помня картинку о вянущем цветке, о его опавших листьях, о рыжем парне и о его желании жить. Он не просил его существовать, он не приковывал его цепями, не умолял остаться и не высказывал нравоучения, Накахара просто послушал, принял и… — Ты ужинал? На столе еще остались рулеты, я погрею. — донеслось из коридора его эхо. Медленно повернув голову вслед за удаляющимся силуетом того же юноши в майке и шортах, что-то отлегло от души. И чувствовал бы он себя так впредь и навсегда, дома и на улице, перекрикиваясь и ругаясь, но дома крепко обнимаясь, бросаясь друг в друга подушками, а потом убирая кровавые ватки в ванной, молча сидя друг перед другом у батареи, а в нос бы бил запах спирта, щиплющий багровые линии. И чувствовал бы он себя так всегда, будь существо Одасаку где-то рядом. «Чтобы твой цветок ожил вновь, его нужно пересадить, Чуя.» Прости меня. — Осаму, ты идешь? — чуть громче позвал его Накахара. — Иду. — бесшумно проговорил он, чувствуя, как щеки обжигают соленые слезы. — Иду… Дома его все еще ждут, ночами обнимают, Одасаку все еще сидит в Люпин, мирно попивая виски из рюмки, им все еще по 15 лет, и пока вянущий цветок знает, ради кого давить свое беспощадное эго, ему незачем думать о невечности его душевного умиротворения в этой прогнившей почве.