Сердце Блэк

Кабинет Люпина, как обычно, был наполнен запахом старых книг, чая и чего-то древесного, уютного. Свечи на полках мерцали мягким светом, отбрасывая на стены живые тени, словно сами слушали, что вот-вот произойдёт. За окном шёл дождь — мелкий, едва различимый, но он создавал ощущение изолированности, как будто весь мир остался снаружи, а здесь — только они. Люпин сидел за своим столом, аккуратно складывая какие-то пергаменты. Он поднял голову, заметив девушек у двери, и на лице его появилась тёплая, слегка уставшая улыбка. — Девочки… уже поздно. Всё в порядке? Гермиона кивнула, но Элизабет шагнула вперёд. В её взгляде читалась решимость. — Мы нашли фотографию, — начала она. — Старую. С Джейн Поттер. Она… очень похожа на меня. У неё даже браслет, как у меня. Люпин на долю секунды замер. Его пальцы перестали перебирать бумаги, взгляд стал осторожным, будто он увидел перед собой не девочку, а старое, бережно спрятанное воспоминание. — Джейн, — тихо сказал он, почти с тоской. — Это имя давно не звучало в этих стенах. — Вы её знали? — осторожно спросила Гермиона. Он кивнул, всё ещё не поднимая глаз. — Она была храброй, весёлой… не такой, как Джеймс, но в ней было что-то… стальное. Сила — не напоказ, а внутри. Настоящая Поттер. Элизабет сжала кулаки. — Я хочу знать, кто она мне. И почему никто никогда не сказал мне о ней. Люпин встал, прошёлся к камину и опёрся рукой о край каминной полки. Пламя отразилось в его глазах, сделав их почти янтарными. — Эл… я не могу сказать тебе этого, — наконец проговорил он. — Почему? — Потому что поклялся. Я дал слово человеку, который просил меня молчать ради твоего же блага. — Он повернулся, и впервые в его голосе прозвучало что-то тяжёлое, измотанное. — Я пообещал Андромеде, твоей тёте, что не скажу тебе ничего, пока… пока не придёт время. — А оно не пришло, по-вашему? — голос Элизабет дрогнул. — Я ищу своё прошлое. Я не знаю, кто мои родители. Не знаю, почему у меня этот браслет, почему я… не такая, как другие. Я имею право знать! Люпин закрыл глаза на миг. — И ты узнаешь. Но не от меня. Я… не могу быть тем, кто откроет тебе эту дверь. Элизабет отвернулась, обидно прикусив губу. Всё внутри неё сжималось от бессилия. Было ощущение, что правда где-то совсем рядом — но словно за замком, к которому она не могла найти ключ. — А что насчёт Сириуса? Он скажет мне? — бросила она через плечо. Люпин вздрогнул, но ничего не ответил. Его молчание было красноречивее любого ответа. — Спасибо за… честность, — холодно сказала она и направилась к выходу. Гермиона задержалась, посмотрела на профессора с сочувствием. — Она всё равно узнает, — тихо сказала она. — Но, может быть, вам стоит быть рядом, когда это случится. Люпин горько усмехнулся. — Надеюсь, она сможет простить мне молчание. На следующее утро Элизабет чувствовала себя выжженной изнутри. Её взгляд был отстранённым, движения — резкими. Даже Гермиона не сразу решилась заговорить с ней за завтраком. Именно тогда рядом с ней плюхнулся кто-то — как всегда, шумно и весело. — Ну, доброе утро, Мисс Задумчивость, — раздался знакомый голос Фреда Уизли. Он уселся рядом и налил себе тыквенного сока. — Поверить не могу, что ты сегодня не опрокинула солонку или хотя бы не зевнула на весь зал. У тебя всё в порядке, или ты заболела? Элизабет приподняла бровь, наконец немного улыбнувшись. — Очень смешно, Уизли. — Я стараюсь, — с гордым видом сказал он, схватив тост. — Это моя скрытая суперспособность: выводить людей из уныния исключительно идиотскими подколами. — Тогда тебе стоит её запатентовать. — Думаешь? Ты — первая, кто оценила. Фред бросил на неё лукавый взгляд, будто проверял, будет ли ответная искра. И она была. Элизабет хмыкнула и, впервые за утро, почувствовала, как тревога отступает хотя бы на мгновение. — Ты слышала, что говорят? Что вы с Поттером — угроза для Хогвартса. Услышав слова Фреда, Эл закатила глаза. В принципе, неудивительно, что все так думали. Элизабет уже понимала, что даже её первый год в Хогвартсе пройдёт с сюрпризами. Вся её жизнь — сплошной хаос. — Мне нет дела до слухов, Уизли, — закатила глаза Элизабет. — Ты сел рядом, чтобы это спросить? Фред нахмурился. Парню нравилось, что девушке было плевать на то, что все говорят. Он сразу заметил то внимание к ней, когда она только пришла. Все шептались лишь из-за её фамилии. Урождённая Блэк — это уже как проклятие. — Ты так плохо думаешь обо мне, Блэк? — он сел чуть удобнее. — Я лишь увидел твою кислую мину и решил поднять настроение. Это ведь наша задача с Джорджем. — Сохранять веселье даже в такие трудные дни? — Именно, Элли. — Фред улыбнулся, глядя на то, как поднимает ей настроение. — И я выполняю свою задачу на ура, если ты улыбаешься. Элизабет улыбнулась своей прекрасной улыбкой. Её холодная внешность имела солнечную улыбку. — Ты справляешься. Но где твой товарищ? — Элизабет посмотрела по сторонам. Фред закатил глаза и указал на другой край стола. Джордж сидел с однокурсницей. У них была парная работа. — Это Анджелина Джонсон? — Она собственной персоной. Не знаю, что на них нашло, но эти двое теперь смотрели на них — и, причём, не имея ни стыда, ни совести, смотрели не отрываясь. — Он теперь всё время с ней. Я не удивлюсь, если Джордж начнёт сочинять ей баллады. Элизабет хмыкнула. — Надеюсь, не будет их петь. А то я уйду в Запретный лес и останусь там навсегда. Фред рассмеялся, и, на удивление Элли, этот смех был заразительным. Она поймала себя на том, что впервые за день чувствует себя чуть легче. — Видишь? Я почти сделал невозможное — заставил тебя забыть на пару минут про вечную драму. — Ага, герой ты, Уизли. Медаль тебе выдать? — Держи. — Он вытащил из кармана маленький карамельный леденец и торжественно положил ей в ладонь. — Орден за мужество в борьбе с кислой миной. — Очень смешно, — Элли фыркнула, но спрятала конфету в карман. — Ладно, один балл тебе. Фред весело кивнул и встал. — Увидимся, Блэк. Постарайся не смотреть так мрачно, а то профессор Трелони подумает, что ты — предвестие смерти. — Уже поздно. Она вчера сказала, что у меня “зловещий астральный след”. Я даже не знаю, что это значит. — Наверняка что-то романтичное. — Если романтичное — значит, ты в опасности, — бросила Элли ему вслед. Фред, не оборачиваясь, только поднял руку в шутливом прощании и исчез за поворотом. Прошло довольно много времени — точнее, несколько месяцев, если быть точной. В стенах Хогвартса дни текли необычно быстро, наполненные уроками, переменами, разговорами и тайнами, которые витали между коридорами древнего замка. Элизабет не сразу заметила, как стала частью этой жизни, вплетаясь в нее день за днём. Гермиона всё это время оставалась рядом. Она хранила тайну Элизабет с такой преданностью, словно защищала её не только от окружающих, но и от самого времени. Их разговоры стали глубже — теперь это были не просто обмены новостями между уроками, а настоящие ночные беседы в креслах у камина, с шелестом страниц и чашками какао, укрытые теплом и пониманием. Вместе они продолжали искать информацию о прошлом Элизабет, о её родне, о том, что могло быть скрыто от глаз даже самых проницательных магов. Казалось, чем глубже они копают, тем больше загадок возникает на пути. За эти месяцы многое изменилось. Элизабет действительно начала чувствовать себя частью школы. Стать ученицей — это означало не просто ходить на занятия, а жить в ритме Хогвартса, ощущать его дыхание. Быть в окружении сверстников, слышать смех в Большом зале, спорить на уроках Зельеварения, сдерживая саркастические комментарии на Снейпа, и встречать утро звоном совиной почты — всё это было новым и пугающим, но одновременно каким-то невероятно настоящим. С Гермионой и Джинни она сблизилась особенно. Девушки стали для неё чем-то большим, чем просто подруги — скорее сёстрами, которых у неё никогда не было. Джинни была немного взбалмошной, прямолинейной и живой, с огнём в глазах и неумолкающим голосом. Гермиона же — рассудительной, мудрой и чуть-чуть тревожной, но искренне заботливой. В их троице царила гармония: где одна — там и две другие. И это грело душу Элизабет, особенно по вечерам, когда мысли о семье и прошлом стучались в сердце. Гарри и Рон, конечно, не остались в стороне. Сначала Элизабет не знала, как вести себя с ними — особенно с Гарри. Но время расставило всё на свои места. Гарри оказался не только «мальчиком, который выжил», но и настоящим другом. Он понимал её без слов. Иногда, когда Элизабет чувствовала себя особенно потерянной, одного его взгляда было достаточно, чтобы не сдаваться. Гарри стал для неё опорой, тихой, но незыблемой, как старое дерево на вершине холма — всегда рядом, всегда устойчив. Рон был весёлым и добродушным, с лёгкой неуклюжестью и бесконечным аппетитом. Он часто становился предметом дружеских подколов, но и первым вставал на защиту друзей, когда того требовала ситуация. С ним Элизабет чувствовала себя спокойно — он был тем, кто держит группу на плаву своим юмором и простотой. Если говорить о других, то и Драко Малфой не остался в стороне. Их общение началось странно — с обмена колкими репликами и подозрительными взглядами. Но вскоре выяснилось, что их родственные корни и общие воспоминания о тёмных залах прошлого могут быть не поводом для вражды, а скорее мостом. Несмотря на запреты отца — Люциус был категорически против общения с предателями «чистой крови» — Драко всё чаще оказывался рядом. Он не был слишком навязчив, скорее наоборот — сдержан, внимателен и осторожен. В его словах часто звучал сарказм, но Элизабет научилась различать, когда он говорит серьёзно. Она не винила его за предосторожности. Мир, в котором он вырос, был жесток и требовал покорности. Со временем девушка подтянула свои знания в магии. Уроки стали не просто обязанностью, а чем-то, что приносит удовольствие. Особенно трансфигурация. Элизабет чувствовала, как палочка всё лучше слушается её, как заклинания становятся чётче, как магия отзывается внутри. Это радовало её, придавало уверенности. И радовало профессора Макгонагалл, которая всё чаще улыбалась, глядя на старания новой ученицы. В её взгляде было не просто одобрение, а нечто большее — уважение и, возможно, капля гордости. Макгонагалл, несмотря на строгость, относилась к Элизабет с каким-то особым теплом. Может, видела в ней отражение кого-то из прошлого. Зима подкралась в Хогвартс медленно, но неотвратимо. Ещё недавно опавшие осенние листья шуршали под ногами, теперь же их скрыло тонкое хрустящее покрывало инея. Лёгкий холод пробирался даже сквозь стены замка, оседая в коридорах в виде тонкого пара из дыхания. Большой зал украшали вечнозелёные гирлянды и зачарованные снежинки, мягко падающие с потолка, не тая. Это был один из тех дней, когда тишина в Хогвартсе была особенно подозрительной. Элизабет осталась в замке, потому что чувствовала себя усталой. Гермиона, Гарри и Рон ушли — она знала, что они пойдут искать ответы. Плащ-невидимка, карта мародёров, разговоры шёпотом… Она не спрашивала, ей было достаточно взгляда Гермионы. Дверь распахнулась — первыми вошли Гермиона и Рон, следом за ними — Гарри. Его лицо было искажено гневом. Он не смотрел ни на кого. Прошёл мимо Элизабет, будто не заметив, резко взбежал на диван у камина и плюхнулся, стиснув кулаки. — Что случилось? — негромко спросила Элли, обратившись к Гермионе. В голосе звучало искреннее беспокойство. Гермиона медлила. В её взгляде отразилось то, чего она боялась. Но прежде чем она успела ответить, Рон тихо сказал: — Он узнал… кое-что. — Что? И тогда Гарри резко поднял голову. Его голос был не громким, но каждое слово было отточено, будто он вырезал их по камню. — Сириус Блэк. Он… Он предал моих родителей. Элизабет замерла. Она почувствовала, как внутри всё сжимается, но лицо её не изменилось. Ни тени удивления, ни вспышки гнева. Только тишина. Гарри смотрел на неё. Слишком внимательно. Слишком остро. — Ты даже не удивлена, — выдохнул он. — Почему ты не удивляешься, Эл? Она молчала. Смотрела на него так, будто сейчас сломается, но не позволяла себе дрогнуть. — Он предал не только моих родителей, — продолжил Гарри, голос его надрывался, — он предал и твоих. Или ты забыла? Элизабет стояла молча. Потом тихо сказала: — Я знаю. Тишина упала на комнату, как гробовая плита. Гарри отшатнулся, будто она ударила его. — Ты знала?.. Ты знала и молчала? — Я не хотела тебе больно, — произнесла она сдавленно. — Я искала правду. Я не знала наверняка… — НЕ ЗНАЛА?! — голос Гарри сорвался. — Ты сидела рядом со мной, защищала меня, говорила, что мы семья — и всё это время скрывала ЭТО? — Я просто… Я думала, что… — Ты думала, что лучше знаешь, что мне нужно? — перебил он. — Ты думала, что скрывать от меня правду — это правильно? Она не отвечала. Потому что да — именно так она думала. И потому что сейчас, перед ней стоял не просто обиженный друг. Перед ней стоял сын тех, кого предали. Стоял мальчик, который слишком рано повзрослел. — Я не хочу тебя видеть, — сказал Гарри тихо, но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике. Он развернулся и ушёл. Гермиона бросила на Элизабет извиняющийся взгляд и последовала за ним. Рон, колеблясь, остался на секунду дольше, но в итоге тоже ушёл, ничего не сказав. Элизабет осталась одна. Стук её сердца отдавался эхом в голове. Внутри всё дрожало — от вины, от боли, от бессилия. И впервые за долгое время она почувствовала, что вновь осталась одна. Элизабет осталась стоять в центре, словно под заклинанием, пока шаги Гарри и остальных стихли за лестницей. Потом, сев на диван у камина, она обхватила себя руками, словно только так могла сохранить целостность того, что внутри неё начало трескаться по швам. Пламя тихо потрескивало, бросая тени на её бледное лицо. Она не плакала. Слёзы будто замёрзли внутри, не находя выхода. Шум шагов со стороны девичьих спальней вывел её из оцепенения. Джинни Уизли спустилась по лестнице, едва завидев подругу, остановилась и нахмурилась. Не нужно было быть эмпатом, чтобы понять — произошло что-то ужасное. — Эл? — Джинни подошла быстро, села рядом и сразу взяла её за руку. — Что случилось? Элизабет молчала, с трудом моргнула, и, только услышав тепло в голосе Джинни, сдавленно прошептала: — Он знает… — Гарри? Кивок. Один, будто под тяжестью тонны. — О Сириусе, — добавила она. — Я сказала ему, что знала. Джинни помолчала, лишь сильнее сжала её ладонь. — Ты пыталась его защитить. Ты не хотела, чтобы ему было больно. Это по-человечески, Эл. — А ему всё равно больно, — тихо выдохнула она. — И теперь ещё и от меня. Минуты текли медленно. В комнате по-прежнему было пусто, только два силуэта в обрамлении пламени. Стук. Резкий, небрежный. Дверь портрета открылась, впуская порыв холодного воздуха и… двух рыжеволосых близнецов. — Та-дам! — Фред шагнул вперёд, театрально раскинув руки. — Ваши герои прибыли, чтобы спасти вечер… — И унести остатки печенья, — вставил Джордж, ухмыляясь. — Не сейчас, — резко сказала Джинни, вскакивая. — Серьёзно. Сейчас не время. Фред остановился, его взгляд метнулся от сестры к Элизабет. Она не подняла головы, сидела всё так же, будто пыталась слиться с диваном, стать частью обивки, исчезнуть. Что-то в этом виде её… смутило. Обычно резкая на язык, всегда уверенная, Элизабет сейчас казалась почти прозрачной. — Всё нормально? — вдруг спросил он, и тон его был совсем не тем, каким обычно звучали его реплики. Ни подколов, ни фальши. — Нет, — спокойно ответила Джинни. — Она… Она просто хочет побыть в покое. Вы могли бы на секунду быть… нормальными? Фред будто колебался. Джордж бросил на него взгляд, затем пожал плечами: — Ладно. Мы наверху, если что. Он толкнул брата в плечо и, не дожидаясь, пошёл к лестнице. Но Фред задержался. Ещё мгновение. — Эл, — сказал он негромко, без своей обычной усмешки. — Если… если понадобится отвлечься, я могу… ну, не знаю, устроить взрыв в туалете Филча. Проверено — помогает. На губах Элизабет мелькнула тень улыбки — слишком слабая, чтобы назваться настоящей, но Фред уловил её. И этого оказалось достаточно. — Спасибо, — прошептала она. Он кивнул и, не сказав больше ни слова, ушёл вслед за братом. Когда за ним закрылась дверь в спальни, Джинни обняла Элизабет, крепко, как только могла. — Он поймёт, — прошептала она. — Гарри. Он просто… он сейчас не в себе. Ты всё сделала правильно. И ты не одна. Джинни сказала именно то, что Элизабет так нужно было услышать. Она обняла подругу, крепко прижавшись, и впервые за этот день почувствовала, что не одна. Что рядом есть те, кто по-настоящему останется с ней. По крайней мере — сейчас.