Еще одна долгая ночь

      Дело в том, что… ночью обычно тяжелее всего.       Может, поэтому каждым вечером он тянет до последнего, слоняясь по дому или сидя с раскрытой на случайной странице книгой в гостиной, краем глаза наблюдая за матерью, которая смотрит телевизор, делая вид, будто он составляет ей компанию, а не наоборот. В глубине души Изуку тешит себя надеждой, что если он сможет истощить себя достаточно сильно, то просто забудется крепким сном без сновидений.       Когда становится слишком поздно, он подходит к матери, чтобы пожелать ей доброй ночи. Изуку крепко обнимает её, целует в душистую, пахнущую ромашкой от ночного крема щеку, и застенчиво ластится, как щенок, в поисках тепла. Его мама ласковая добрая женщина, прикосновения её ладоней как будто снимают часть его тревог, а объятия дают обманчивое чувство безопасности.       Он всегда немного колеблется, перед тем как уйти, как бы мысленно фиксируя в голове каждое мгновение, как будто это может быть в последний раз, но как только мама начинает волноваться или спрашивать, в чем дело, лишь отмахивается и быстро уходит к себе — не хочет вызывать подозрений.       Едва войдя в свою комнату, Изуку тут же забирается в кровать, хотя прекрасно знает, что еще долго не сможет заснуть. Он всё равно пытается, но в итоге только прислушивается, лежа в темноте, к шуму за стеной: к приглушенным голосам соседей, к тихой возне матери, которая некоторое время ходит по гостиной или убирается на кухне, прежде чем пойти в свою спальню.       В какой-то момент всё вокруг затихает: весь дом погружается в сон, а Изуку… Изуку по-прежнему лежит, пялясь в потолок. Стены вокруг как будто начинают сжиматься, тусклый свет, который пробивается через шторы, искажает его комнату, придавая ей незнакомый и враждебный вид.       Внезапно он чувствует себя чужим в этой комнате, в этом доме, вообще во всем мире.       Тяжелые мысли, будто крысы, осмелевшие во мраке, начинают выбираться наружу.       Завтра опять в школу, где каждый новый день кажется пыткой. Кто-то, наверное, назвал бы это драматичным, но Изуку не может описать это иначе. Дело даже не в том, что остальные дети в школе ведут себя с ним жестоко: ушибы и синяки, спрятанные под формой, грубые тычки, различные повреждения от причуд тут и там — даже не самое худшее. Всё это не так тяжело выдержать, как может показаться на первый взгляд: рано или поздно человек ко всему привыкает.       Хуже всего то, как они на него смотрят. Или то, что они о нем говорят, когда думают, что он не слышит — или наоборот, когда уверены, что его слух сможет уловить каждое слово. Изуку не знает, что хуже: когда его не замечают или когда обращают внимание, только для того, чтобы причинить боль.       Логически он знает, что беспричудность — это не его вина. Знает, что в его «диагнозе» самом по себе нет ничего неприятного: не так давно буквально все люди были такими. И, тем не менее, отсутствие у него причуды ощущается как противное клеймо, выжженное на его коже.       Все они смотрят на него иначе. Морщат лица, как будто он заразный, отказываются находиться рядом, если только это не совсем обязательно. — Боже, держи дистанцию, Мидория! — шепчет высокий девичий голос из темноты. — Не дай бог подцеплю от тебя беспричудность!       Голосу вторят громкие смешки и подбадривания — и Изуку вспоминает, как он стоял еще совсем недавно там, посреди школьного коридора, слушая эти самые слова — покрасневший от острого унижения и обиды. Они ведут себя так, будто у него вши, а он не может найти в себе сил ответить, отчего чувствует себя еще более ничтожным и жалким.       «Со мной всё в порядке, я ничем не хуже вас, вы не можете вести себя так со мной!» — повторяет он себе каждый раз, когда сталкивается с чем-то подобным, и с каждым разом слова звучат всё менее убедительно.       Днем, при свете солнца, он еще может справиться.       Ночью? Ночью тяжелее всего, потому что собственный разум предает его, начиная нашептывать вещи, о которых больно и неприятно думать, напоминая о каждом неприятном моменте, который он успел пережить.       Потому что… может быть, все эти люди правы? Может быть, он просто обманывает себя? Может быть, с ним действительно что-то не так?       В конце концов, должна быть причина, по которой никто не хочет быть с ним рядом. Он так привык списывать всё на свою отсутствующую причуду, но, вполне вероятно, что причина может быть намного глубже. Может быть, дело просто в нем, а беспричудность является всего лишь оправданием — очевидным объяснением, которое люди выбирают, не желая тратить своё драгоценное время и внимание на кого-то вроде него?       Даже Каччан, с которым они знали друг друга с детства, в конце концов, отбросил его и начал вести себя так, будто Изуку не больше, чем грязь на подошве его ботинок. И ведь Кацуки — он умный и наблюдательный, был таким с юного возраста. Вероятно, он самым первым понял, насколько бесполезной и ненужной тратой воздуха является Изуку, безупречно отразив это, дав ему подходящую кличку.       «На что ты вообще рассчитываешь? — спрашивает он себя, по мере того как его мысли закручиваются по спирали. — Героизм? Ради бога, Деку, тебе повезет, если ты сможешь найти нормальную работу. Подумай только о своей матери. О том, сколько средств и усилий она вложила, чтобы вырастить тебя до такого возраста, и сколько еще ей придется потратить. На что ты вообще можешь рассчитывать? Школа — по сути, миниатюрная версия общества, так что нет оснований верить, что во взрослой жизни кто-то будет относиться к тебе иначе, чем одноклассники. В конце концов, всё, чем ты собираешься стать…»       Изуку сжимается в своей постели, притягивая колени к животу, пытаясь уменьшиться.       Он часто делает это в школе — втягивает голову в плечи, пригибается низко к парте, обнимает руками собственное тело, но там он поступает так затем, чтобы спрятаться от других. Однако, как бы сильно ни сжимался он в своей кровати, ему никогда не удастся спрятаться от себя, от навязчивых мыслей и образов, заполняющих его разум.       Если только он не сможет заставить себя исчезнуть полностью…       Изуку резко садиться.       По его спине бежит холодок. Если бы только он мог исчезнуть навсегда, проносится в его голове… и он совсем не чувствует протеста от подобных мыслей.       Обычно он испуганно отбрасывает их, старается всеми силами вытеснить из головы как что-то совершенно недопустимое и неправильное.       Этой ночью, однако, он находит в них что-то… почти утешительное. Особенно когда предательский голос теперь нашептывает, что он мог бы оказать всем услугу. Одноклассникам и учителям больше не придется терпеть его отвратительное присутствие, Каччан больше не будет смотреть на него свысока, являясь живым и каждодневным напоминанием о том, что Изуку не стоит ни чьей дружбы, мама…       Он немного колеблется в этом. Мама, наверное, была бы расстроена.       Но, по крайней мере, она была бы свободна, думает он, бездумно забираясь на подоконник.       Всем было бы лучше.       Уже глубокая ночь, и за окнами ожидаемо темно. Он чувствует смутное раздражение от того, что их квартира находится на четвертом этаже — недостаточно высоко. Прямо под окнами пустая сейчас детская площадка.       Всем было бы…       Изуку думает о детях, которых рано утром родители поведут в детские сады и школы. О том, что падение такой высоты может в итоге оставить кого-то инвалидом, тем самым взвалив на близких еще большую ношу, что прежде — Изуку читал об этом некоторое время назад, когда от скуки гуглил способы, с помощью которых можно покончить с собой.       Из праздного любопытства, разумеется, по крайней мере он убедил себя в этом.       С неохотой он сползает с подоконника, ругая себя за трусость.       Он не возвращается в свою кровать, и некоторое время просто бродит по темной комнате — все эти чувства переполняют его, просятся наружу. Изуку кажется, что его тело — один большой гнойник, который вот-вот грозит взорвать его изнутри. Воображение подкидывает ему образ обычного кухонного ножа — острый блеск лезвия вызывает неестественный трепет.       Не позволяя себе слишком долго думать, он тихо выскальзывает из своей комнаты. Пробираясь мимо спальни матери Изуку задерживается на мгновение — тишина из комнаты действует ему на нервы, и он прислушивается до тех пор, пока до него не доносится тихое, едва различимое дыхание. Мама жива, просто спит — его плечи немного расслабляются, и Изуку проходит по коридору до кухни.       Стараясь не шуметь, он медленно вытягивает ящик со столовыми приборами. Там, в отдельном лотке лежит несколько ножей. Изуку разглядывает, как будто видит впервые в жизни. Протягивает руку к одному, перехватывает поудобнее — деревянная ручка будто сама ложится в его ладонь, а лезвие прижимается к запястью другой руки.       Пару минут он просто стоит вот так, мысленно воображая, что могло бы случиться, будь он немного храбрее.       «Мама спит в соседней комнате», — думает он рассеянно, вспоминая её мирное размеренное дыхание.       Нож летит обратно на своё место, ящик с небольшим стуком закрывается, а ноги уводят его обратно в спальню.       Даже тогда Изуку отказывается возвращаться в кровать, прислоняясь вместо этого спиной к стене и сползая вниз: там нет покоя или отдыха, только навязчивый шепот и насмешливые издевательства собственного разума, а он уже и без того как будто гноится изнутри.       Изуку бездумно царапает одно из запястий — то самое, к которому совсем недавно прижималось лезвие ножа. Он не совсем понимал раньше, зачем кому-то причинять себе ненужную боль, но теперь ему кажется, что до него наконец-то доходит. Ярко-красные длинные следы ярко выделяются на коже, и кажется, что часть того гноя, который отравляет его изнутри, просачивается наружу с едва различимыми капельками крови.       Не так больно и страшно, как могло бы быть воспользуйся он ножом, но вполне достаточно, чтобы помочь почувствовать себя лучше. Небольшая физическая боль в обмен на облегчение боли душевной.       Не такая уж и плохая сделка, если подумать.       Часы на прикроватной тумбочке говорят о том, что время едва-едва успело перевалить за полночь…

***

      …Когда он просыпается, за окном уже начинает светать.       Изуку не помнит, когда и как он заполз обратно в кровать: в какой-то момент усталость действительно одолела его, и он смог забыться тревожным сном на несколько часов.       Он оглядывается по сторонам, подмечая, что при свете дня комната выглядит не такой мрачной и отталкивающей. Его голова теперь кажется более ясной, а мысли светлее: Изуку по-прежнему отчаянно не хочется идти в школу, но он не чувствует съедавшей его безысходности и безвыходности, которая наваливалась на него этой ночью.       Красные длинные полосы от царапин почти стерлись, но он может разглядеть россыпь мелких, едва различимых красных ранок и царапин оставленных там, где ногти впивались слишком глубоко. Это пугает его не так сильно, как должно было.       Дверь его комнаты приоткрывается, и Изуку быстро стирает с лица беспокойство, стараясь выглядеть так, будто он только что проснулся. — Всё хорошо, я уже встаю. С добрым утром, мама! — с фальшивой бодростью приветствует он вошедшую с ласковой улыбкой.       По крайней мере, в этот раз он дотянул до рассвета.