Стокгольмский синдром.

"Один Несчастный каждый день Звал Смерть к себе, в надежде облегченья. Он говорил: "Прерви мои мученья! Приди за мной, возлюбленная тень!" Не отказала Смерть ему в услуге; И вот открылась дверь, идет к нему она. Но, увидав ее, он закричал в испуге: "Что вижу я! Уйди! Ты мне страшна! При взгляде на тебя кровь в жилах леденеет, Могильным холодом твое дыханье веет! Не подходи! О Смерть! О Смерть! Уйди!" Вельможный Меценат, проживший столь беспечно, Сказал: хотел бы жить я вечно Как нищий, жалкий и больной, Но только б жить! До сени гробовой Я жизни буду более чем рад! "О Смерть, не приходи!" — Так все тебе твердят"

- Смерть и несчастный. Жан де Лафонтен.

Глава Х. "Есть два стула... или аксиома Эскобара". «Знаете, как сложно любить? У многих получается это наитием. У многих, но не у всех. Может ли полюбить тот, кого любви никто не учил? Может он научиться ей сам? Молитвами ли, прочитав украдкой в старых книжках, подсмотрев в чужих глазах? Сможет ли этот кто-то узнать любовь, не имея о ней никакого представления?» Мальбонте захлопнул тетрадь. В моменты особой тоски: когда тьма необузданно рвалась к нему в мысли, он перечитывал дневники Бонта. Тот писал их, будучи заточенным в Башне. Воспоминания Бонта были смутными, отрывочными, но, кажется, он по своей детской наивности хотел когда-то написать роман. И его дневники во многом служили к нему черновиками. От такой приторной слащавости самому Мальбонте хотелось смеяться. Все-таки Бонт ничего не смыслил в жизни. Но мыслил так чисто и светло – это помогало справляться с мигренями. Не всегда, но бывало. Что, если Всадник прав? Нужно взять на себя смелость быть посланным нахуй. Так будет легче им обоим. Она пошлет его, и все будет, как прежде. Снова цели, снова планы. Да вот только… Хочется ли ему этого? Хочется ли окончательно расстаться с надеждой? Всю свою жизнь он существовал лишь мечтой выйти из заточения, отомстить. Вышел, отомстил. Следующим шагом было прекратить какофонию в голове – заткнуть Шепфамалума. Для этого пришлось постараться, условия сложились лишь сейчас – в Апокалипсис. Пусть удастся ему и это. А дальше? Что дальше? Тишины в голове он хотел, чтобы больше думать о ней. Жил с Вики потому, что она напоминала ее. Даже, когда ее и вовсе не стало. Н-да, потерянная надежда не принесла ему свободы. Может, коль уж скоро Фортуна подарила снова эту надежду, не стоит рисковать? Оставить, как есть? Но Вики он советовал другое. И, кажется, теперь она счастлива. А он? А он себя ненавидел. За то, что никак не мог сделать. За то, кем никогда не станет. Он столько всего передумал уже, столько ситуаций перебрал в голове – да только все без толку. Теперь же буквально убивает себя сам: грызет за неспособность решиться, но, когда пламя безумства одолевает-таки, и он делает шаг навстречу задуманному – винит себя за желание это сделать. Безумие. Перед ним располагалось два стула: как в тюремной загадке. Любой вариант – заведомо проигрышный. Он вздохнул. Чему и учили тюремные загадки – так это полному преодолению тезисов. И он их преодолеет: раз оба варианта (и сказать, и промолчать) кажутся ему невозможными – отыщет другие опции. Он и сам сядет, и мать посадит! Только для начала придется взять пики и срубить хуи. А хуев – полон лес. - Нужно поговорить, - Мальбонте бесцеремонно вошел в кабинет. -В таких случаях обычно принято стучать, - она закатила глаза. – Я могла быть неодетой. Юноша нервно сглотнул: - В кабинете? - Мало ли… - Ребекка смахнула с его плеч невидимые пылинки, - ситуации разные бывают. Она подняла на него глаза. И все стало ясно, как белый день. Говорить взглядом умела, наверное, только Ребекка: «Хочу расслабиться, хочу забыться, хочу целовать тебя, отдаваясь с головой ощущению тревоги: ведь, не стуча, войти можешь не только ты, но и Винчесто», - молча кричала она. Кричала, одновременно привставая на цыпочки, чтобы поцеловать. Ошибка? Может быть, какая разница? - Только аккуратней с одеждой, - Мальбонте усадил ее на стол, смахивая на пол массивную книгу и полчища исписанных листков. Ребекка постаралась на славу: перешила свой топ практически вручную, подобрала похожий бисер, выцепила из памяти узор – все, чтоб никто не догадался, какая участь постигла брата-близнеца этой тряпки. Был ли в этом смысл? Вряд ли – никто бы не заметил пропажу одной-единственной вещицы из гардероба экс-серафима. Это мелочь! Но Ребекка считала, что именно из мелочей и составляется полная картина. Основная причина была, конечно, не в топе – во всех этих хлопотах женщина просто забывала об окружающем пиздеце. Мальбонте улыбнулся своим мыслям: ему нравилось ощущение сплачивающей их тайны. Только им вдвоем известно, какими трудами Ребекке достался этот топ. Мужчина деликатно расстегнул молнию, помогая избавиться от шмотки, и только, когда та была отброшена как можно дальше, вернулся к прежней торопливости. Впрочем, торопился он лишь пока… Ей нужны острые ощущения? Их она и получит: он будет ебать ее медленно и долго, не обращая внимания на незапертую дверь, ее громкие стоны и просьбы ускориться. Юбка покорно опустилась на пол, звякнув железной пряжкой пояса. К ней присоединился и бюстгальтер. Трусики же дожидались своей очереди. Горячие ладонь скользнула по бедру, но неожиданно остановилась. Вторая проделала такой же трюк – разве что зашла чуть дальше. Мужские пальцы проходятся и по крестцу, заставляя даму выгнуться. Опять дразнят. Тем не менее, этого хватило, чтобы заставить Уокер тяжело дышать. - Что за детский сад? Ребекка прикусила язык – так сильно укусил ее ключицу. - О, нет. Это только ясли, – вместе со словами Мальбонте медленно давил на шейные позвонки подушечками пальцев. Другая рука словно невзначай прогуливалась по внутренней стороне бедра. Вот она достигла последнего предмета одежды, что был на женщине – мокрые, отодвигает его, но идет к лобку. Блять, да этот чертов метис вообще знает, что куда суется? Возбуждение – серъезная помеха для считывания энергии, но Мальбонте все равно умудряется засечь эту мысль: - Сомневаешься? Ребекка краснеет. Чертов метис! Да не один бессмертный не может такое проворачивать! Тем более, еще не вверенные страсти остатки разума держали блок. Пытались держать. Пальцы, наконец, нашли «куда засунуться», Ребекка рвано вдохнула, прогнулась в спине, кроме того – убрала руки с мужской спины, дабы опереться на стол. По случайности женская ладошка задела чернильницу, колбочка зазвенела по паркету, а ее содержимое расплескалось по столу и начинало каплить на пол. - Блять…, - Но в целом, как же ей плевать. Гораздо сильней перемазанных ягодиц ее бесили его издевки. – Мне умолять? - Зачем же? – немного наращивает темп, но затем и вовсе убирает пальцы. Она прикусила губу, вбирая воздуха боле обычного: - Просто выеби меня уже. Они слишком увлечены друг другом: Мальбонте понимал, сейчас она не чтец энергий. А потому, послышавшиеся за дверью шаги заставляют дыхание Ребекки участиться. Она нервничает. Разве не такой разрядки она искала? Даже в обычном сексе – уже давно лишенном смысла соитии – Ребекка находила для себя моральную выгоду, и это не могло не восхищать Мальбонте. Она не просто хочет ебаться – ей нужны другие мотивы. Мальбонте потянулся к ширинке, расстегнул ремень. Коленом развел в сторону женские ноги.

***

- Как поживаешь, братик? – Голод опустился на каменистую землю пещеры. Смерть рассмеялся: - Хорошо, пока тебя не было, - несмотря на то, что всадник был скован и почти всю его энергию поглощали цепи, брат все равно продолжал его истощать. Голод прекрасно понимал, каково это быть одному. Каково это быть заложником по воли Матери. Он провел так всю жизнь. Но теперь у него была Вики и желание бороться за ее счастье. А Смерть? Что осталось ему? Из Всадников он был самым преданным, а что теперь? Мать, и бровью не поведя, приказала сковать своего сыночка на дне пещеры, хоть прекрасно знала – без Войны оковы снять не получится. И она была готова к этому. Она ведь считала любовь слабостью. - Что, взыграли семейные чувства? Нахуя ты здесь? Голод бесстрастно закурил. В пещере, однако, кислорода было немного – дышали они скорее по привычке, и сигарета тут же потухла. - Блядство. - Переходил бы ты на электронки. Им ни к чему гореть. Голод на это лишь усмехнулся. Помолчали немного. Тишину прервал младший брат: - Я все хотел спросить: ты же знал, как все будет? Не мог не догадываться. После выходки, которую учудила Чума, ну, когда она самостоятельно выкосила целую страну, мы же все поняли: смерть – неотъемлемая от жизни часть. И, дабы прекратить последнюю, первой тоже стать не должно. Ты понимал, что тебя закуют? Или… или верил Ей? Эхом по сводам пещеры пробежался зловещий смех. Голоду отчего-то вспомнилась старая сказка – как Эхо поселилась в горах. Когда-нибудь он обязательно расскажет ее Вики – уж очень красивая история. - Знал, разумеется. - Тогда почему? - «Почему» что? - Почему дал себя сковать? – он произносил предложения монотонно: ему не было жалко старшего брата. Разве что самую малость. Ему просто хотелось его понять. - Тебе все равно не понять, к чему разводить демагогию? – Смерть устало вздохнул. Голод понял – стоит отодвинуться, брату тяжело говорить рядом с ним. - Я хочу попытаться. Тебе все равно торчать здесь до скончания веков, от тебя не убудет. Хоть себя займешь. Интересно, может ли Смерть умереть от скуки? - Скука – твой крест, братец. Меня она не касается. - Что же тогда «твой крест»? Смерть задумался на мгновение, как бы решая: отвечать, или нет. Но потом все же заговорил: Голод прав. Ни к чему хранить в тайне, раз братцу хочется знать все обо всем – он расскажет: - Моя собственная жизнь. Матерь предпринимала попытки создать нечто еще до Шепфа и Шепфамалума. Но ее дети были либо пусты, либо лишались рассудка, как только обнаруживали себя живыми. Некоторые – просто застывали, не желая делать хоть что-то. Матерь злилась: ей нужна была движущая сила, нужна была витальность. Какая же она «Матерь Жизни», если все ее творения – набитые соломой куклы? Она быстро поняла: где рождение, там и аннигиляция. Все – есть ничто, иначе быть не может. Единственное, что стоит над самой Матерью – Закон. Закон Вселенной, Договор, Митра – у него много имен. Суть, однако, проста: из ничего не выйдет ничего. Этим законом она была скованна по рукам и ногам: любые ее творения были обречены на отсутствие духа. Но, это прекрасно знает любой человек – можешь спросить у своей пассии – у любого закона есть лазейка, границы применимости что ли. И тогда Матерь разделила свою сущность: сначала отделила свет от тьмы – так получились наши старшие братья. Дух в них – результат течения жизни от одного братца к другому. А затем и отделила от жизни смерть, так появился я. Забавно, правда? Я – неотъемлемая часть Матери, но, в то же время, ее полная противоположность. Все мое существование – большая ошибка, неточность, попытка обойти Закон. Мой крест – являться манифестацией смерти, но быть обреченным на жизнь. Даже сейчас… Голод кивнул. Он вновь попытался закурить – тщетно. - Мне жаль. - К чему мне твоя жалость? Все же, как бы то ни было, хоть и моя судьба была предрешена, я нахожусь здесь по своей воле. Это тоже – курам на смех. Абсурд какой-то. - Моя, как ты выразился, «пассия» научила меня жалости. Вот и жалею – просто потому, что умею. Смерть засмеялся: - Добре. Наверное, ты заслужил быть счастливым. - Спасибо. Они вновь замолчали. Голод прислушивался, считая про себя капли, срывающиеся со сталактитов и разбивающиеся о подземное озерцо. - Мы собираемся убить оболочку Матери. Захотелось тебе сказать. Смерть лишь потупил взгляд: - У тебя все равно не выйдет. Не выйдет, если «мы» - это ты и твоя зазноба. Надеюсь, ты дальновидней. - «Мы» - это не я и моя зазноба. «Мы» - это я и … Мальбонте, - Голод хотел было сказать «щенок Чумы», но осекся. В последнее время Всаднику начало казаться, что метис заслуживает уважения. Он борется, даже когда сдался бы любой из смертоносной четверки. А ведь Всадники куда сильней. Именно поэтому, половина из них мертвы, а один заточен. Мальбонте же все еще жив и здравствует. Он не щенок. - Ха-ха, позвали шестерку нашей сестрицы? Значит, ты решил найти себе нового брата, взамен старых? – Смерть вдруг посеръезнел. – Ты же его помнишь? - Я видел его лишь издалека. Но помню каждую секунду. - Держи своих «друзей», - иронические кавычки Смерть выделил пальцами, - подальше от него. Меня же рядом не будет. Прервать страдания будет некому. Голод поежился. - Что, не выйдет? Щенки все рвутся в бой? И тебе, конечно, не верят. А что метис? Он же знает, каков старший братец. Верно, ему просто все равно. За столько лет под боком Шепфамалума он, должно быть, растерял всякий страх. Он никогда не давал мне наесться. Ты тоже. Не давал. Раньше не давал. Твой страх вкусный – боишься за нее, да? - Боюсь, - он так легко признался. - Ну, умереть она не сможет. Но ты ведь и не этого боишься. Рядом с братцем тяжело не потерять рассудок. Тем более, бывшему человеку. А запретишь ей – тоже потеряешь. - Верно. - Ха-ха, забавно. Теперь Фатум предлагает два противоречащих друг другу выбора тебе, а не мне. Мне даже интересно, как ты из этой ситуации выберешься. Голод поднялся и стал отряхивать плащ, готовясь покинуть пещеру. Больше им говорить было не о чем. Но Смерть так не считал: - Я тебе уже говорил: единственное, что превыше самой Вселенной – Договор. Хочу предложить тебе сделку со Смертью, - он улыбнулся. Голод обернулся, внимательно слушая брата, напуская, однако, показное безразличие. - Я помогу тебе уберечь твою бестию от братца. Но и ты должен будешь мне кое-что. Услуга за услугу. Ради Вики он был согласен на многое. Если не вообще на все. Но все же внутренний рационалист подсказывал Голоду: лучше бы на берегу узнать, что за «кое-что». - Как ты говоришь? Договор? Я не особенно разбираюсь, но, кажется, без конкретных условий и порядка расторжения договор нелегитимен. - Не кажется. Так и есть. - Так что я буду тебе должен? - Взамен ты меня убьешь. Я не намерен торчать тут вечность.

***

- Тебе обязательно надо было закинуть его на шкаф? – Ребекка злилась. Мало того, что ей пришлось перебрать несколько заклинаний, чтобы избавиться от чернильных пятен на коже, столе и ковре, так еще и ее топ оказался закинутым на самый верх деревянного шкапа. Кабинет не позволял ей взлететь, а своего роста, чтоб достать, ей не хватало. Мальбонте, уже оправивший свою одежду, подошел и молча достал вещицу. Еще бы, двухметровый бык. - Спасибо. Ты, кажется, приходил с разговором. Что у тебя? Мальбонте поднял с пола книгу, которую сам же туда и скинул часом ранее. - Рассматривала амулеты? - Да, шерстила каталог Архива Цитадели. Искала что-то полезное для вас с Вики. Мальбонте поморщился. «Вас с Вики». Ему так всегда говорили, когда они правили вместе с Уокер-младшей. Правили и спали. Но сейчас уже совсем другое время: они давно не правят, да и, слава Шепфа, не вместе. Но он все равно продолжает слышать эту фразу. Теперь уже и из ее уст. Ха-ха-ха! У жизни злые шутки. - И как успехи? - Их практически нет, - она закончила отряхивать топ от пыли и теперь надевала. Молния все никак не поддавалась: застегнуть ее сзади, тем более, обладая крыльями – задачка проблематичная. Ребекка повернулась к Мальбонте спиной, как всегда – она говорила взглядом. Он помог ей застегнуть замок. - Спасибо, - женщина обернулась, кивнула в знак благодарности. После чего неожиданно вдруг сжала его руку: - Скажи, пожалуйста: тьма сводит с ума? А сила Шепфамалума хуже смерти? Настолько, что она покажется лучшим из возможных даров? Мальбонте пожал плечами. Он не хотел вспоминать темницу, не сейчас. - Я не знаю. Помню не все, урывками. - Точно, - она хлопнула себя по лбу. В царстве тьмы был Маль, а не ты. Ты не можешь сказать точно, каково это. - Переживаешь за Вики? - Разумеется. Она моя дочь. – Ребекка опустилась в кресло. – Я ведь совсем ее не знала, умерла, когда она была еще крошкой. Не сумела о ней позаботиться, и, несмотря на то, что уже давно не человек – все еще чувствую за это вину. Я не смогла позаботиться о ней, будучи человеком. Но самое мерзкое: не могу и теперь, будучи ангелом. Даже дурацкий амулет подобрать не могу! – женщина сжала кулаки, силясь успокоиться. – Ничего. Еще есть несколько недель, этого должно хватить, чтобы перебрать все каталоги. Такая побрякушка непременно должна найтись! - Нет. - В смысле? - Я с этим и пришел: нет. Правда в том, что нескольких недель нет. Нет даже одной. Три дня – не больше. Ребекка помрачнела. - Откуда информация? - Это сложно объяснить. Шепфамалум, как один из первых творений Матери, лучше чувствует ее энергию. Она не собирается и камня на камне оставлять. Уже скоро, почти решилась. Не знаю, почему медлит. Шепфамалум чувствует ее настроения. И постоянно твердит о них мне. - Нужно поговорить! – так же бесцеремонно, как и ее бывший, в комнату ураганом влетела Вики. Вошла бы она несколькими минутами ранее – увидела бы, как огрубевшие от тренировок пальцы Мальбонте нежно стараются поддеть едва различимый язычок молнии. От осознания этого Ребекка смутилась, однако тут же себя осекла, поправляя каре. Локон волос отправляется за ухо, и вот она уже снова холодная и невозмутимая Ребекка Уокер. Серафим. В комнате запахло табаком, ментолом и чем-то едва уловимым, перечным – на Вики был плащ Голода. За время, что Всадник носил тренч, он успел пропахнуть сигаретами своего хозяина так, что теперь и сам источал аромат не менее интенсивный. - Что-то срочное? Мы обсуждаем амулеты, - Ребекка едва уловимо свела брови к переносице – хотела показать, мол, занята. Словно только что не рассказывала Мальбонте, как дорожит дочерью. - Еще какое срочное! – Вики зашарила по карманам в поисках неизменной пачки Marlboro Green. Голод часто о них забывал, и теперь Вики была ему за это благодарна. Ментоловый дым и порция никотина помогут ей справиться с волнением и изложить суть более конструктивно. Она несколько раз щелкнула папиной зажигалкой, поджигая краешек. - А ты! – девушка грозно взглянула на Мальбонте, - почаще принимай звонки от … - Вики указала пальчиком вниз, намекая как бы на царство тьмы. - С тобой опять говорил Шепфамалум? – юноша опустил взгляд в пол. Несправедливо, что Вики оказалось во все это втянутой. В конце концов, она всего лишь человек. - Да, и он просил передать… - Значит, это правда, - Ребекка откинулась на спинку кресла. – Угостишь родную мать сигаретой? Вики протянула одну. - Прикурить? - Давай. Ни говна, ни ложки. – и Ребекка тоже выдохнула струю ароматного дыма. - Всего три дня. Мальбонте, мы успеем? – она без слов протянула пачку с огнивом и ему. - Нужно найти амулеты, переговорщиков. Да и так, по мелочи. Армия Ада давно должна быть готовой к боевым действиям. Впрочем, не думаю, что она сможет нам помочь. Разве только, в случае чего, выиграть время. - Основная проблема в том, что мы не знаем, чего ждать, - заметила Ребекка. - Блядство. - Вернуть бы время вспять, я бы надавала твоему отцу тумаков. Куда он смотрел, когда тебя воспитывал? Впрочем, не могу не согласиться. Ситуация – полный ахуй. Все трое рассмеялись. Почему-то из уст, пусть и бывшего, но серафима, это звучало смешно. В дверь постучали.

(«Блять, не сказано, сколько раз. Как же я посчитаю количество осьминогов?»

- подумал Штирлиц.)

- Хоть один вежливый человек в этом бедламе. Войдите! - Вики здесь? Нужно поговорить, - Голод переступил порог и, застав всех присутствующих курящими, ухмыльнулся. - Все сегодня хотят разговоров, - вздохнула Уокер-старшая. – Я же говорил: табак - лучшее изобретение смертных. Он и сам хотел было закурить, даже достал пачку: но та оказалась пустой. Мальбонте без слов кинул Всаднику его же сигареты. - Прости, что расстреляли у тебя почти все. Ситуация просто к этому располагает. - Смерть все равно советовал перейти на электронки. - Ты с ним встречался? - Да, и после этого разговора мне есть что с тобой обсудить.

.

.

.

.