Последняя картина

За неплотно задернутыми шторами брезжит рассвет – ночь подошла к концу; пальцы, крепко держащие кисть, в спешке кладут последние мазки, подчеркивая на холсте миловидные черты: длинные ресницы, аккуратный носик, красиво очерченные губы. Обнаженный Феликс, лежащий на черных шелковых простынях, чертовски красив. Красив как в их первую встречу, когда Хенджин укрыл его от дождя своим зонтом, словно в какой-то слащавой дораме; красив как тогда, когда они еще были счастливы – делили уютную квартиру, быт и когда он был его музой; красив как в тот день полгода назад, когда, роняя слезы, говорил, что больше не может так жить, что нашел другого – кого-то, кто будет заботиться о нем, а не о картинах, кого-то, для кого любовь важнее искусства и вечной славы. Феликс кажется безмятежным, будто спит. Его медовая кожа, усыпанная веснушками, сейчас почти светится своей бледностью, но тем красивее на тонкой шее и запястьях смотрится кружево, скрывающее фиолетовые краски страсти и ненависти; на его лучшем полотне – венце его творчества, его любимый мальчик должен выглядеть нежным, невинным, неопороченным. Как же приятно было снова взять то, что принадлежит ему – снова овладеть этим хрупким телом, игнорируя мольбы и сопротивления. Едва Феликс появился на пороге, чтобы забрать свои вещи, оставшиеся здесь, Хенджин понял, что не сдержится: внутри жгла тоска, смешанная с затаенной злобой и собственничеством. Он положил руки на тонкую талию, подтолкнул к стене аккуратно и навис, проникновенно заглядывая в глаза, как делал множество раз раньше, но Феликс не смотрел на него как обычно – с привязанностью, нежностью, восхищением, он смотрел на него как на чужого человека, и лишь боль, плескающаяся на дне карих омутов, говорила о том, что когда-то их что-то связывало. Хенджин никогда не причинял своему ангелу физическую боль – только моральную, но в тот момент его словно переклинило – он сгреб стройное тело в охапку и небрежно бросил на кровать, на те самые шелковые простыни, что они когда-то вместе выбирали; легко блокируя любые попытки вырваться, сорвал одежду: он всегда был выше Ли и шире в плечах, и если раньше того умиляла эта разница, то сейчас она сыграла с ним злую шутку. Он взял его грубо, без подготовки, каждым болезненным толчком заявляя свои права на это небесное создание, сотканное из солнечного света, хотя знал, что прав не имел – только не такой, как он. Как обезумевший, он с особой жестокостью сжимал хрупкую шею обеими руками, пальцами оставляя уродливые кровоподтеки – в тон тем, что уже расцвели от его хватки на тонких запястьях. Не остановился даже тогда, когда все сопротивления сошли на нет. «Мой и больше ничей, никому не отдам» — с ненавистью думал он, глядя на широко раскрытые от ужаса стеклянные глаза, затянутые пленкой слез, и приоткрытый в агонии аккуратный ротик, и продолжал вбиваться в тело. Затем он был нежным... Вытер с кожи следы своей спермы и слезы, скопившиеся в уголках глаз. Устроил безвольное туловище в позе, в которой тот обычно спал, и укутал кружевом следы своего надругательства. Бережно, любовно – будто не было этой вспышки ярости. Это то, какими всегда были их отношения с Феликсом – сперва он обжигал, ранил, доводил до слез, а затем извинялся нежными поцелуями, окружал заботой и теплом. Он ни секунды не думал о том, что совершил, не испытывал угрызений совести: Ли виноват сам, что бросил его, не стал мириться с его демонами, и в итоге они настигли его; он просто сделал то же, что делал всегда – сел за мольберт. Подгоняемый неумолимо утекающим временем и тающей красотой, он писал свой лучший шедевр всю ночь без перерыва, в приступе безумия не ощущая усталости. Наносил новые мазки, в каждый вкладывая свою нездоровую одержимость и извращенную любовь. Прежде он еще не ощущал такого неудержимого вдохновения, самого настоящего творческого исступления – ему казалось, будто сам Дьявол направлял его кисть. Мистическая атмосфера рассеивается, когда настойчивый солнечный луч врывается в комнату, попадая в ловушку прокуренного воздуха, и освещает бледное лицо, подчеркивает миловидные черты: длинные ресницы, что уже не дрогнут, открывая ясный взгляд карих глаз; аккуратный носик, который больше никогда забавно не сморщится при смехе; красиво очерченные губы, приобретшие синюшный оттенок. Хван откладывает на палитру кисть и, потерев глаза, словно засыпанные песком, оглядывает свое творение, не находя изъянов. Затягивается в последний раз и вдавливает сигарету в полную бычков пепельницу. За исступлением следует опустошение: он удовлетворен проделанной работой, но при этом в нем не осталось эмоций – он все излил на полотно. Он уверен только в одном – благодаря этой картине его запомнят, он войдет в историю, как и мечтал, и его любимый нежный Феликс – его муза, его модель, помог ему. Хенджин проходит в гардеробную и пальцами, дрожащими от перенапряжения, вводит шестизначный код на сейфе – дату их с Феликсом знакомства. Едва отдавая себе отчет, сгребает заряженный пистолет с полки и идет к кровати. Он устраивается рядом с любимым, по привычке проводя ладонью по его боку, но чувствует лишь прохладную кожу и жесткость мышц, одеревеневших под ней. Хенджин не медлит, щелкая предохранителем и прижимая дуло под подбородком. Раздается оглушительный выстрел, который наверняка разбудит соседей этим ранним утром. На белую стену над кроватью брызгает кровь с кусочками плоти, разлетевшимися от крупного калибра. Словно алая краска, выплеснутая на холст, она формирует асимметричную кляксу – его последнюю картину, смертельную и ужасную.