Про Жеглова, Шарапова и плохое настроение

Нарисовалась картинка с рассветом. Наступала уже весна, утро начиналось серыми свежими сумерками. Серый был асфальт, восхитительно серые силуэты деревьев. Мокрое было тёмное, а сухое светлое, и то, что можно потрогать, можно было увидеть. Шарапов сразу всё это заметил, и ему тут же захотелось в театр или слушать музыку. А Жеглов оторвал от весны кусок и решил, что это и есть целая весна. А так, конечно, не было, он ошибался. Кусок был такой: - Ну, теперь бодрее будет по утрам просыпаться! И работа пойдёт лучше. Но это так только снаружи было видно. Шарапов даже на это немного обиделся, и Жеглову показалось, что он думает про Базарова. А Жеглов не был Базаров, он только притворялся, чтобы его все боялись. Но он всё равно думал, что Володя Шарапов — это Андрей Кирсанов. Поэтому у них иногда возникали недопонимания. В серой весне голубоглазый Шарапов стал ещё красивее. На кой чёрт они сидят в одном кабинете? Нет, весной невозможно работать, все мысли сразу о вот этом. А он даже не смотрит, сидит и работает себе. Заявляет: - Слушай, Глеб, я подумал по делу, где масло украли. Там ведь только на одну дверь закрывают, потому что вторая сломалась, сторож говорит, не так давно. Глеб, ты слушаешь меня? Где ж тебя, такого красивого, слушать. На тебя только смотреть и можно. - А. Да, не запирают. Но знаешь что? Сторож врёт. Сломались обе двери, и они не сами по себе сломались, а кто-то пришёл и нарочно их сломал. Не бывает так, чтобы вещи сами по себе резко выходили из строя! Шарапов на это тоже обиделся. Почему тогда Жеглов не сажает сторожа и не допрашивает. Ведь ясно, что он может быть сообщником. Жеглов ляпнул какую-то чушь, потому что надо было притвориться, будто он всё услышал. И ещё разобраться в этом деле очень легко, сторож не при чём, это просто так видно, но для этого нужно, чтобы либо весна скорее кончилась, либо Шарапов испарился из кабинета. - Глеб, мне кажется, этим делом надо заняться. Оно мелкое, но нельзя же его оставлять. А ты даже не слушаешь, просто потому что оно тебе неинтересно. - Вот и займись. Поезжай на склад, допроси сторожа, ещё найди кого-нибудь. Не маленький уже, сам всё знаешь. И Шарапов исчез. Он не хотел сидеть в одном кабинете с Жегловым не в настроении. Но вместо него появился Гриша Шесть-на-Девять. - А ты сидишь, Глеб Егорыч? - Сидят уголовники, а я работаю. - И как у вас дела-то? - У кого это, у нас? У муровцев, что ли? - Нет, ежели бы я хотел сказать про муровцев, то я бы спросил про нас, а не про вас, да и про нас-то я и так всё знаю. - А что это ты про нас всё знаешь? Про нас даже я не всё знаю, а ты знаешь. Ну-ка, просвети меня. - Нет. Глеб Егорыч, ты не дури мне голову своими шутками. Ты просто не хочешь со мной разговаривать, вот и дуришь меня. Что, совсем плохо у вас всё, что ли? Глеб Егорыч и правда очень хорошо понимал предмет разговора, но как раз из-за этого предмета у него было плохое настроение, и он не хотел разговаривать о нём с Гришей. - Ты мне сначала поясни, у кого это у нас, а потом спрашивай. Я с тобой в загадки играть не собираюсь! Плохое настроение Жеглова выплеснулось на Гришу Шесть-на-Девять, как грязная лужная вода из-под колёс автомобиля, и он поморщился. И из-под наморщенного носа сказал: - Да у тебя и у оперуполномоченного Шарапова, вот у кого. Ты же сам знаешь, зачем притворяешься? - Да затем, что и без тебя тошно. - Ну и почему тошно? Ты бы взял да и сказал ему, да и не было бы больше тошно. И тебе, и ему, и всем нам. А то, когда ты такой букой ходишь, так к тебе подойти страшно: мигом разнесёшь и не посмотришь, ни за что ни про что! На самом деле Гриша был прав, но у Жеглова было плохое настроение, и поэтому он не хотел его слушать. Он стал придумывать причину, почему идея признаться в любви — это всё глупости. Эту причину он уже давно придумал: а ну как Шарапов испугается извращения, нарушения уголовного кодекса и в общем решит, что это как-то не по-советски, да и уйдёт из МУРа от греха куда подальше. А терять такого ценного сотрудника Жеглов не имеет права — сначала долг перед отечеством, потом уже своё сердце. Это всё он и изложил Грише Шесть-на-Девять. Гриша Шесть-на Девять очень внимательно выслушал. - Ну, это, конечно, всё может быть, - сказал он - только это если сразу в лоб заявлять, это он, конечно, удивится, может, и того. А если объяснить, что да как бывает, без того, что это именно ты и именно его любишь, так может, он и сам к тебе придёт. Жегловское плохое настроение сказало: - Тебе надо, ты и объясняй! А меня не трогай. Я работаю, а ты сидишь и меня отвлекаешь. - А вот и объясню! Возьму и объясню, всё по пунктам, аккуратненько! Это будет, - Гриша внезапно преобразился в обиженного мушкетёра и, наверное, собирался вызвать Жеглова на дуэль, - моя месть за все издевательства, что я терпел от тебя всё это время! - Не вздумай! - сказало плохое настроение Жеглова, а сам Жеглов посмотрел на Гришу умоляющим взглядом. Впрочем, этот взгляд задержался у него на лице только на секунду, а потом опять сменился выражением плохого настроения. Гриша вышел из кабинета, и Жеглов остался один-одинёшенек. Только потом оказалось, что не совсем. Хитрый Гриша Шесть-на-Девять оставил у него на столе фотокарточку Володи Шарапова. Так что работать у Жеглова всё равно не получилось. Шарапов возвращался в МУР. Дело с маслом было простенькое и разрешилось в один присест. Масло нашли в погребе у заведующего складом. Сломанная дверь осталась загадкой, и можно было предположить, что даже не имела никакого отношения к делу, а сломалась сама по себе, потому что бывает, что вещи не слушаются человека. Только Шарапову не очень хотелось идти в кабинет к Жеглову и его плохому настроению. Вернее, ему очень хотелось увидеть Жеглова, поговорить, посмеяться. Тут Шарапов не в первый раз поймал себя на том, что больше всего ему хочется посмотреть, послушать, чтобы Жеглов на него посмотрел вот так, как сегодня, когда ни черта не слушал про масляное дело. Ещё бы слушал про дело, цены бы не было. И ещё не было бы в этом кабинете его плохого настроения, а было бы хорошее. И… Но дальше мечтать не получилось, Шарапов успел представить только смутный образ Жеглова, сидящего на подоконнике, потому что в их кабинет ему идти не пришлось. Перед Шараповым возник Гриша Шесть-на-Девять и пригласил зайти к нему. - Понимаешь, у меня вопрос к тебе есть. Философского характера… И Шарапов с радостью освободился от необходимости идти к Жеглову. Вместо этого он зашёл в Гришину тёмную фотокомнату. - Ну так что за вопрос? - А, вопрос. Садись. А знаешь ли ты, Шарапов, что любить можно не только женщину, но и мужчину? - Знаю, конечно, - Шарапов немного улыбнулся, - я вот, ты знаешь, очень люблю Жеглова. Ну и тебя, конечно, тоже, почти всех люблю. Надо ведь любить своих товарищей, это ж ясно. - А. Ну хорошо. Это очень-очень хорошо. А как надо эту любовь проявлять, по-твоему? Можешь сказать? - Ну как проявлять. Это тоже понятно. Помогать, выручать в беде, меньше ссориться. Уютно было в фотографичской комнате. Даже на стенах висели фотографии и картины. Комната только называлась тёмной — на само деле сейчас в ней горел довольно яркий свет. - Это всё понятно. А вот ведь если бы ты женщину любил, ты бы по-другому любовь к ней проявлял. Ты бы её на свидания водил, подарки бы делал, тебе бы хотелось целовать, потрогать её и чтобы она тебя потрогала. Можешь ты — ну хотя бы в качестве чуда — представить, чтобы тебе захотелось сделать что-то такое с мужчиной? - Так мне, может, и хочется. Просто это не принято. Какое же это чудо? - Ага, не чудо так не чудо. А почему не принято, Шарапов? Шарапову стало не по себе. Гриша что-то вытаскивал из него, что-то тайное. Так не действовал даже Жеглов — от реплик Жеглова становилось стыдно и обидно, но не было ощущения, что он всё про тебя знает и тебе это всё демонстрирует. - Потому что мы не девушки, чтоб нежничать. Мы должны быть твёрдыми. Гриша вдруг разозлился и опять превратился в мушкетёра. - Вот, вот! Вечно вы так! Скажут тут некоторые: «Да чтоб я, такой-то, сопли распускал? Не дождётесь!», а потом сидят в кабинете вдвоём со своим противным настроением и мучаются сами и других мучат. Такие, видите ли, сильные и несгибаемые, что уже и при… то есть поговорить о своих чувствах не в состоянии! - Да почему же, в состоянии, - Шарапов, конечно, узнал знакомые интонации, - только о чём говорить? Ты у Жеглова, что ли, был? - А вот слушай, о чём говорить! - Гриша потянулся ближе к Шарапову, - бывает такое, что мужчина любит мужчину, ну или женщина женщину, и они делают то, что принято, чтобы делали только мужчины с женщинами. Между прочим, и любовью занимаются… Ну в том числе. На лице у Шарапова написался вопрос, каким образом, если нет подходящих дырок, но Гриша (жутко стесняясь и как бы в шутку) объяснил про неподходящие и про то, что дырки в данном случае — это вообще вещь необязательная. - И целуются, и обнимаются… и вместе живут, и спят вместе, и всё такое прочее. На свидания ходят. Только предрассудки есть. Есть такие люди, которые думают, что это неправильно или что-то такое, и церковь говорит, что это грешно, оттуда, наверное, заблуждение. - Но мы уже четверть века советские граждане, и мы слушаем этот церковный бред? Это ж бред какой-то! - Ну, бред не бред, а многие просто и не знают, вот как ты не знал. Шарапов сказал, что тогда нужно устроить ликбез и всем рассказывать про любовь. И что это нечестно. Гриша увидел, что Шарапов загорелся, и подлил масла в огонь — сказал, что людей, так друг друга любящих, часто презирают в обществе, избивают. - Да как же так? Это ведь любовь! Так поступать не по-советски! - Вот я и хотел узнать, как ты думаешь, по-советски или не по-советски. Молодец, не разочаровал меня. Ну, ладно. Уже и по домам пора. Возьми, что ли. Гриша выключил свет в комнате, выходя из неё, и уже в коридоре Шарапов увидел, что это была фотокарточка Жеглова. Много мыслей было в голове у Шарапова. Гриша намекал ему на Жеглова, это ясно как день. Фотокарточка ему ухмылялась. Он спрятал её в сумку и отправился всё-таки в свой кабинет, чтобы закрыть дело про масло. Когда Шарапов вошёл, Жеглов быстро убрал что-то со стола. Это что-то было размером примерно шесть на девять и бумажное. Жеглов не поздоровался. - Глеб, да что с тобой сегодня? - Со мной всё как обычно. Ты домой сегодня собираешься? - Собираюсь, но надо дело закрыть. -Тогда закроешь здесь всё, а я домой. Дома встретимся, - и Жеглов ушёл. Шарапов достал его фотокарточку и посмотрел ему в глаза. А вот если вспомнить романы про любовь, Пушкина хотя бы. Объясняется ли так жегловское поведение? Объясняется. Значит, Шесть-на-Девять об этом знает. И поэтому говорил с Шараповым. Шарапова догнали мысли, из которых его выдернул Гриша Шесть-на-Девять. После его ликбеза они обогатились новыми картинками. А если бы Жеглов поцеловал его, а если бы погладил по щеке, как уже делал, только подольше. А если бы ещё… Фантазия Шарапова здесь забуксовала, потому что он, как благовоспитанный советский молодой человек, в жизни не видал порнографии. Так что фантазии Шарапова были на самом деле очень целомудренны, но он от них краснел, и между ног становилось горячо. Дома у него не получилось поговорить с Жегловым. Сначала тот уткнулся в какую-то книжку и требовал не отвлекать, и Шарапов тоже взялся за книгу. Через час оказалось, что страницы переворачиваются крайне медленно, а оба читателя, прячась за книгами, рассматривают друг друга. - Давай спать, Шарапов, - сказал Жеглов, и свет погасился, а утром они шли на службу вдвоём, но молча, рассматривая весну. Шарапов думал о том, что сказал Гриша, и что глупо сопли не распускать вот так, как Жеглов. Да и он, Шарапов, чем лучше? Да ничем не лучше. Думает вот, что Жеглов ничего в весне не понимает, а и не расскажет. Откуда он знает, может, что-то понимает. И не спросит. Хотя почему это не спросит, очень даже спросит! - Глеб, ты же чувствуешь весну? Что это не только на работу легче вставать, это ещё и красиво? - Да что ж тут красивого, было всё белое, а стало серое. - Не в цветах дело! Просто ты смотришь и знаешь, что скоро настанет лето. Поэтому красиво. Это как прошлой весной — вроде ещё и война, а уже понятно, что скоро уже мир, и от этого красивое всё невозможно. - А! Ты с этой точки зрения. Так, конечно, красиво. Сразу жить хочется, - Жеглов посмотрел на Шарапова, и даже показалось, что плохое настроение из его глаз куда-то запропастилось. Володе Шарапову вдруг стало очень радостно, как будто он сделал что-то очень важное. Они чуть дольше смотрели друг на друга, чем нужно было. Володя улыбнулся, Жеглов улыбнулся ему в ответ. Всё-таки удивительно у него солнечная улыбка, - подумали они синхронно, и им захотелось взяться за руки. Солнце не выглядывало, утро было мокрое и сумрачное, было прохладно. Жеглов сострил что-то про общественный транспорт в Стране Советов, Шарапов рассмеялся и подхватил остроту. Они подошли к дверям своего кабинета, оживлённо о чём-то беседуя, вчерашнее разделение пропало. Всё опять стало общее. Рабочий день прошёл удивительно легко. У Жеглова всё делалось само, да и у Шарапова тоже, плохое жегловское настроение куда-то уползло с позором и больше не появлялось. Гриша не появлялся тоже. Серые утренние сумерки превратились в светло-голубые вечерние, прозрачные и светлые. Скоро нужно было идти домой. Между ними опять завязался разговор, вернее, разговор не прекращался весь день, просто в нём были паузы. Может быть, поэтому им жилось так легко сегодня. Жеглов почти сидел на своём столе, Шарапов сидел на диване, но вдруг встал. - Глеб, у меня к тебе вопрос. - И? - Что бы ты сделал, если бы я тебя поцеловал? - Шарапов смотрел прямо ему в глаза. Но Глеб не растерялся. - Стой, где стоишь! - он подошёл к нему и взял за плечи, - Дай слово, что что бы я ни сделал, не уйдёшь из МУРа из-за этого. Иначе ты этого не узнаешь. Шарапов рассмеялся. - Честное красноармейское и муровское! - Вот так. А теперь проверяй, если хочешь, - Жеглов отпустил его плечи. Шарапов приобнял Жеглова за талию и за шею, приблизил к себе и стал целовать, сначала неуверенно и аккуратно, а потом всё смелее и смелее. Жеглов тоже обнял его и стал отвечать на поцелуй. Но они недолго так стояли. Шарапов был счастлив, но вдруг Жеглов разорвал и объятия, и поцелуй, бросился к двери и запер её на ключ. Тут же вернулся и сказал, приобняв Володю: - Всё, можем продолжать. Как это я сразу не подумал, и ты чего не сказал? - Глеб, - Шарапов тоже обнял его, - зачем дверь запирать? Ты же не боишься поповских предрассудков. - Каких поповских предрассудков? Это уголовный кодекс. Погоди, - Жеглов опять резко вывернулся из объятий, - ты что, не знаешь? - Про уголовный кодекс — нет. Жеглов подскочил к Шарапову и опять стиснул ему плечи. - Кто тебе объяснял? Шесть-на-Девять, да? Змея подколодная! - Стой, погоди! Почему змея? Шарапов во второй раз за два дня услышал «Садись и слушай», и они уселись по разные стороны жегловского стола. - Так вот знай, Шарапов, что это предрассудки или нет, этого я не знаю! Но это статья! Я этого Шесть-на-Девять… Ты на преступление соглашаешься! - Стой, Глеб. Послушай меня, пожалуйста! Ты опять делаешь преступника из невиновного человека. - По закону мы с тобой сейчас преступники! - А не по закону? - А не по закону и бандюки, которых мы с тобой отлавливаем, чистые и невинные! - А тебе не кажется, что этот закон просто несправедливый? Любить друг друга и людей резать — это разные вещи! - Кажется, но попадаем по статье мы с ними одинаково! Оба спорщика выдохнули и взялись за руки, протянув их через стол. - Тогда надо бороться, Глеб. Это тоже наша сфера. Пока есть такие законы, не начнётся эра милосердия. Это бандитский закон. Жеглов и Шарапов посмотрели друг другу в глаза. Потом встали, не отпуская рук, отошли от стола и снова обнялись. Жеглов взъерошил волосы Шарапову и стал его целовать. Потом они присели на диван. Потом сумерки за окном стали уже совсем тёмно-голубые и грозили стать синими. - Не опоздать бы нам на трамвай. Но они не опоздали на трамвай, а придя домой, заперлись в своей комнате и договорились целоваться до посинения. Посинение не случилось, и им пришлось целоваться до самого утра. Утро оказалось солнечным утром, а ещё оно оказалось утром воскресенья. Глеб Жеглов и Володя Шарапов валялись на кровати в обнимку. Одеяло было сбито куда-то в угол. Володя гладил Глеба по спине, майка задиралась, но снять её им пока что не пришло в голову. Обязательно придёт. Глебовы руки сжимали Шарапова посередине талии, и Жеглов уже хотел сказать «А что, Шарапов, мне, кажется, твоя майка мешает», но вдруг понял, что Володины руки уже не гладят его и что сам Володя тихонько сопит в его объятиях, а он, Жеглов, тоже вот-вот отрубится. Тогда из последних сил он натянул на них с Шараповым одеяло и, обняв Володю покрепче, заснул рядом с ним. Им снилось что-то очень хорошее. Продолжение следует! Потом они вместе ходили в театр, и в парк, сдвигали кровати, сидели на столе и отменяли несправедливые законы. Однако это было после того, как Глеб Жеглов пришёл к Грише Ушивину и что-то ему сказал, а Гриша выгнал его из кабинета, крича «Горько!» ему вслед.