потерянное и обретенное

Холод. За окном темно, даже старый фонарь у подъезда не горит. Малышенко, заплаканная и злая, бьёт кулаком по железной двери, умоляя открыть и впустить. Она дрожит и в итоге опускается на колени, прямо на заплёванный кем-то пол. В руке пакет с мороженым и с шоколадом, мороженое уже превратилось в кашу, отчего слёз становится ещё больше. «Ненавижу это всё», — Виолетта кусает губы и вновь встаёт, морщась от боли в правом колене. Она бьёт ногой по двери, слушая оглушительный грохот, но никакой реакции нет. Ничего нет. — Э, харе! Люди спать хотят! Малышенко смотрит на соседа, дядю Толю, с которым, очевидно, бухал её отец, и трёт глаза. Пальцы уже красные от холода, она так хочет в туалет и домой… — Дядь Толь, не открывает… Жалобно, потому что уже устала, потому что такое всегда заставляет чувствовать себя слишком маленькой в этом мире. — А мы чё сделаем? Виолетт, иди к подружке, завтра вернёшься. Малышенко кивает, мол, хорошо, пойду, а на деле не знает, куда ей идти. Телефон почти разрядился уже, она боится, что никому не сможет позвонить.. Вилка всхлипывает, стоит чужой двери закрыться. Она понимает, что делать нечего. Можно ночевать в подъезде, но… Вдруг повезёт? Вдруг кто-то из подруг её приютит? Виолетта идёт по сугробам, расстроенная и замёрзшая, ей больно и страшно, потому что она одна на этой чёртовой улице, потому что она боится заснуть и умереть в такой мороз. кому: Пчёлка гкля срочно ты сможешь меня приютить на ночь? меня домой не пускают, мне очень холодно и страшно Малышенко отчаялась. Она пишет одногруппнице, с которой когда-то поебалась на вписке, и просто умоляет Бога, чтобы та её впустила. Иначе всё, иначе пиздец. А телефон уже отказывается реагировать на холодные касания. Ответа нет. Нет пять минут, десять… Виолетта начинает верить во всех богов в этом мире и не только, потому что холодно, потому что плохо. Потому что она так хочет в тепло… Вилка бредёт по тёмным улочкам, слышит пьяный смех со всех сторон и не понимает, от чего ей страшнее — от того, что она одна на этой улице… Одна будто во всём мире. Малышенко останавливается около очередного дома. На сей раз это новостройка, очень высокое здание, где должно быть тепло и уютно. Лучше, чем у неё в подъезде. Она может спрятаться там и поспать. Виолетта звонит в первую попавшуюся квартиру, мол, курьер к соседям пришёл, и проходит внутрь. Тепло. Не сильно, не так, как дома, но… Она шмыгает носом и заходит в лифт, в котором играет блядская музыка и не заблёваны углы. Это странно, это круто. Может, Малышенко тоже так жить будет когда-то? Виолетта выходит прямо на десятом этаже, рядом с лестницей, что ведёт на крышу. Она стягивает куртку и ложится на неё. Жуёт шоколад, который кажется безумно вкусным сейчас, пачкается в сливочном мороженом и дрожит от прохлады. Телефон не вибрирует. Кажется, он разряжен. Малышенко с жалостью проводит пальцами по тёмному экрану и кусает сухие губы. Да уж, телефон спит, ей тоже надо. Виолетта не хочет болеть, знает, что спать на таком нельзя, но чёрт, как же устала, как же утомилась. Всё болит… Почему бы не позволить себе просто отключиться? Это так легко… Закрыть глаза. И нет проблем.

***

— Эй, мелкая, ты жива? На таком холоде… Домой не пустили? Школьница? Вилка хмурится и переворачивается на бок, пытаясь заставить себя заснуть снова. Ей так хорошо сейчас… Тепло. Может она во сне обоссалась? — Нет, ну так нельзя… Харе игнорить! В моей кровати спишь, под моим одеялом! А ну, юная не леди, глаза открыла! Малышенко стонет: — Да отъеби-ись… Не ебу, чё ты такое… Рядом звучит явно оскорблённый голос: — Я женщина, дура. Виолетта накрывается одеялом: — Приятно познакомиться, дура, я Вилка. С неё срывают тёплое и мягкое одеяло, заставляя вскрикнуть и открыть глаза. Первым делом Малышенко видит светлую и огромную комнату, солнечные узоры на стене и… Красивую такую девушку. Явно не дуру. Вилка только сейчас понимает, что засыпала в подъезде, а проснулась в квартире. Не в своей, блять, квартире, а в чьей-то… Чьей? — Э… А… Э… Ну, простите. Я пойду тогда… Малышенко пытается подняться с очень уж удобной постели, но едва не падает. Её ловит светловолосая девушка, у которой татуировки и на руке, и на ноге, а ещё пирсинг, сплит языка и… «Я уже хочу ей отлизать, шок», — Виолетта облизывает губы, покрываясь румянцем. Да уж, за такие мысли её надо… — Отлижешь потом. Только когда докажешь, что тебе есть восемнадцать. Малышенко краснеет ещё сильнее, потому что понимает, что озвучила свои интимные мечты, а не просто о них подумала. Девушка тихо стонет от досады, отодвигаясь от незнакомки. Та протягивает руку, мол, знакомы: — Кира. Почему Вилка? Виолетта улыбается и пожимает крепкую ладонь, игриво отвечая, потому что Кира безумно сексуальная, красивая и вообще одна из самых горячих девушек в жизни Малышенко: — Потому что в глаз, но можно и не в него.

***

— Значит, тебе двадцать? Медведева размешивает кофе и внимательно наблюдает за Виолеттой, что болтает ногами, сидя за столом. Малышенко очень растрёпанная, сопливая и немного пахнет потом, но… — Ага. Юбилейная! «Красивая», — заключает Кира, рассматривая интересные татуировки на лице новой знакомой. Она ставит перед Вилкой кружку с надписью «лучшей подруге» и садится рядом, делая глоток из своей: — Как ты оказалась у меня в подъезде? Малышенко очень очевидно расстраивается от воспоминаний. Медведева иррационально хочет обнять её и поцеловать в макушку, пожалеть… — Да мама… Того. Набухалась и дверь на щеколду закрыла. Типа… Поэтому пошла спать в падик. У вас тепло, а у меня окно разбито, мороз. Кира облизывает губы, аккуратно уточняя: — Тебе есть, куда идти? Виолетта жмёт плечами, улыбается, потому что ей неловко и отвечает тихо: — Та хуй знает… Она, скорее всего, бухать дальше будет. Попробую до подруги дозвониться, может, пустит. Хотя у неё ребенок и мужик, не факт. Медведева, наверное, чокнулась, но… — Оставайся у меня. Типа… У меня ещё спальня есть. Вилка поднимает брови и ставит кружку на стол. Спрашивает шокированно: — Ты серьёзно? У тебя, типа… Такая светлая квартира… Я тебе всё засру. Кира тихо смеётся: — За отлиз прощу. Малышенко, у которой теперь красные щёки и загоревшиеся глаза, неуклюже подмигивает, разливая кофе на светлый стол: — Поймала на слове! За отлиз мне всё простишь.

***

Уже спустя три дня Кира начинает жалеть, что приютила Вилку. Та громкая, неуклюжая и умудрилась разбить две тарелки и три кружки! Медведева денег не жалеет, ей плевать, у неё своя компания, но накладывать швы на пятке — больно. — Ну прости-и… Ну Кира… Ну го отлижу? Малышенко, виноватая и с дрожащими пальцами, хватает Киру за руку. Та раздражённо мотает головой: — Цыц. Вилка, ставь чайник и закажи через мой телефон роллы. Заебёшь под ногами скакать. Виолетта замолкает и кивает, послушно взяв телефон и уже введя нужный пароль. Каким-то образом Медведева доверила ей и это. — Кир… Ну правда прости. Я не хотела… Хочешь, съеду? Вилка, которая, словно большая кошка, трётся о плечо Киры головой, шмыгает носом. Медведева глубоко вздыхает, понимая, что ещё немного — и Виолетта расплачется. Она обнимает Малышенко и хлопает её по спине: — Да забей уже. Всё ок. Только не рыдай. Кира слышит тихое сопение и ухмыляется. Да уж, за эти пару дней она даже прикипела как-то к растрёпанному чуду, что периодически храпит и раскидывает носки с кружевными трусами. — Ладно… Отлижу потом. Медведева улыбается и игриво хлопает Вилку по заднице, заставляя ойкнуть: — Ага. Запомни своё обещание.

***

— Мне надо бы это… На работу. Отпуск кончился. Буду зашиваться и насасывать на съёмную хату. Месяц проходит быстро. Кира и Виолетта сближаются стремительно, потому что Малышенко очень общительная и понимающая, а Медведева… Просто Медведева. — Тебе это не нужно, я же говорила. Мне не сложно обеспечивать нас обеих. И вот, снова. Вилка хмурится, пытаясь удержать себя от мыслей о том, что Кира идеальна. Виолетта кусает губы и мотает головой, делая глоток зелёного чая с клубникой: — Так нельзя. Мы же, ну… Не это. А я живу, жру за твой счёт… Медведева пододвигается к Малышенко ближе, затушив сигарету о пепельницу. Смотрит прямо в красивые зелёные глаза, в которых весёлые крапинки и такая надежда, что хочется помочь, утешить… И любить долго, счастливо. — Можно. Тебе всё можно, слышишь? Главное, чтобы ты была в комфорте. Виолетта сглатывает. Она смотрит на бледные губы Киры и облизывает свои. Малышенко чувствует, как защита от чувств трещит и разламывается, открывая трепещущее сердце и потребность в заботе и любви. Вилка тихо шепчет: — Не говори так. Иначе я влюблюсь. У Медведевой внутри всё переворачивается. Она подсаживается ближе, игнорируя скрипнувший стул. Смотрит в самые глаза и опускает горячие пальцы на прохладную щёку. Спрашивает, по сути не требуя никакого ответа: — А в чём минус? И целует, заставляя окончательно потеряться в водовороте из влюблённости и тревоги.

***

Спустя ещё месяц, когда снега становится всё меньше, а солнца больше, Виолетта решает поехать домой. Переживает за маму, так скучает и любит её... Она собирает одежду, которую ей купила Кира. Малышенко слишком стыдно сидеть на шее у такой девушки. Слишком стыдно, хоть та и не против. «Как там мама?» — думает, пока в наушниках звучит, кажется, песня «немерено», которая ассоциируется у неё с Кирой. С прекрасной, доброй Медведевой, которая стала работать в два раза больше, дабы они потом смогли съездить на море в отпуск. кому: Кирюша милая, я вернусь завтра, хорошо? посмотрю, как там мама. ты же в ночь? И получает быстрый ответ, который заставляет сердце забиться быстрее. от кого: Кирюша Хорошо, солнышко. Я куплю твой любимый кофе, у нас он закончился. Люблю, кис❤️‍🩹 Малышенко не перестаёт улыбаться даже тогда, когда подходит к знакомому подъезду. Она ещё надеется, что её пустят, правда надеется. Мама же скучала, наверное, хоть и не звонила. Разве может не скучать? Вилка проходит в холодный подъезд, понимая, что окно так и не заделали. Она сжимает сумку в покрасневших от мороза пальцах и стучит в дверь, прикрыв глаза от надежды. Дверь со скрипом открывается. Малышенко открывает глаза и улыбается, когда видит знакомое худое лицо. Тёмные глаза, каре… Мама совсем не изменилась. Всё такая же красивая. — Мам, привет. Пустишь? Надеется хотя бы в гости попасть, хочет обнять сильно-сильно, получить поглаживания по голове и нежный поцелуй в макушку, как это было в детстве. — Виолетт… Здравствуй. Слушай… Я люблю тебя, ты моя дочь, но… Ты уже взрослая. Ты жила эти три месяца одна и… Пусть будет так. Я нашла мужчину, я счастлива… И я беременна. Внутри всё падает, будто Виолетта летит с десятого этажа и вот-вот разобьётся. Она сглатывает и непонимающе бормочет: — Но мам… Ты не пустила меня тогда… Ты… Мам. Я же твой ребёнок. Вдруг я живу на улице? Елена качает головой и чуть улыбается, будто ей не страшно совершенно за свою дочь: — Ты бы не выжила на таком морозе. Значит, в тепле живёшь. Пиши мне, звони, но не приезжай, ладно? Олег не знает, что у меня есть взрослая дочь. Не даёт даже себя обнять, сразу закрывает дверь. А Виолетта всхлипывает и скатывается на пол, туда, где сидела ещё в первый раз. Она вспоминает, что мама и правда не звонила, не писала… Что ей было плевать. И что она, видимо, рассчитывала… Малышенко будто умирает. Она дрожащими пальцами пишет Кире жалкое и противное. кому: Кирюша я хочу умереть. она не любит меня. она бросила меня. И получает такое же быстрое, как и обычно, хотя у Медведевой сейчас собрание. от кого: Кирюша Иди домой, хорошо? Я приеду. Я люблю тебя, слышишь? Беги домой. И не делай ничего с собой, я не переживу этого. Будто знакомы не какие-то месяцы, а годы. Будто не сошлись безумно быстро и странно, будто не влюбились за пару неловких касаний. Виолетта приходит домой, заплаканная и красная от холода, дома уже Медведева, которая смотрит испуганно и помогает раздеться, которая сбежала со своего же собрания и вернулась к ней с любимым сырным супом. Кира сажает Вилку в тёплую и огромную ванну. Специально наливает их любимый банановый гель для душа и, ничего не стесняясь, садится рядом. Обнимает, целуя в висок: — Тш-ш… Мне так жаль, что тебе больно. Мне очень жаль, кошка. Очень. Я люблю тебя. Я рядом. Я никогда не брошу. Я обещаю, Вил. Такое обещать неправильно, обе знают это. Но сейчас Малышенко нуждается в этом. Нуждается в любимом человеке рядом, когда второй любимый человек бросил. — Просто… Мне так обидно. Она же убила меня… Кира мотает головой и берёт прохладные ладошки в свои. Целует каждый длинный палец и шепчет: — Нет. Она тебя не убила. Ты здесь, ты со мной. Ты самая живая, ты самая красивая. Ты со мной, а я с тобой. Она сделала свой выбор, ей с ним жить. Виолетта всхлипывает. Смотрит потерянно, испуганно, в её глазах плещется боль, словно океан необъятный и страшный. Медведева не даёт Малышенко утонуть и не даёт себе потеряться. Сейчас именно она должна быть сильной. — Кирь… Кирь, что мне делать? Кира целует. Аккуратно, нежно. Оставляет ласковые чмоки на щеках и шее. Отвечает уверенно, так, чтобы Вилка тоже верила: — Дышать со мной. Жить со мной. Я позабочусь обо всём. И так, наверное, правильно. Действительно правильно. После идут ласковые объятия, горячие руки, что оглаживают нежную мокрую кожу, что укладывают на мягкие белые простыни и что разводят длинные ноги. Медведева встаёт на колени перед самым желанным и красивым телом. Она языком скользит по дрожащим бёдрам: — Всё хорошо. Ты умница. Ты прекрасна. Хвалит, ведь Виолетта от этого плавится, словно мороженое на солнце. И губами накрывает поочерёдно то один сосок, то второй. Дарит самые прекрасные, самые чудесные чувства, помогает почувствовать себя счастливой и нужной. Кира сжимает небольшую грудь в ладони, пока раздвоенным языком проводит между половых губ, собирая сладко-солёную смазку. Вилка громко стонет, прогибаясь в спине, разводит ноги шире, позволяя удобнее устроиться между ними. Она наслаждается каждым действием, каждым касанием, каждым любовным взглядом. — Я люблю тебя. На придыхании произносит, сжимая светлые пряди. Медведева вводит два пальца в горячее нутро, где её ждут. Она не перестает ласкать нуждающийся клитор, вызывая всё больше и больше стонов. Каждый толчок пальцев будто вбивает в Малышенко любовь. Будто Кира так говорит, что ценит и уважает, будто так Кира проявляет свои чувства. С новой, прекрасной стороны. — Ещё немного, я чувствую. Ви, давай. Ты умница. И Виолетта даёт. Она сжимается, вскрикивает и дрожит, пока по щекам бегут слезы от такого единения. Она потеряла важную часть своей жизни, но обрела не меньше. — Кир… Спасибо тебе. Она гладит растрёпанные светлые пряди, а Медведева игриво подмигивает, вытирая щёки: — Тебе спасибо, кис.

***

— Кирюш, смотри! Ох… Он прямо как я! Виолетта шокированно смотрит на чёрный пищащий комочек, что сидит рядом с дверью Киры. Та улыбается и кивает. Она поднимает котёнка на руки и протягивает Вилке, которая пахнет кофе, потому что устроилась бариста. Малышенко просит умоляюще: — Давай оставим его! Ну давай, Кирь! Медведева закатывает глаза и открывает входную дверь, пропуская Виолетту внутрь: — Оставим, конечно. Он же так на тебя похож. И всё хорошо. Вилка по-прежнему любит маму, но больше не зависит от нее. Теперь у неё есть своя семья: заботливая Кира и непоседливый Салем.