Рапорт о днях.

Сцена 1. Стук колёс, гудок и дым. Весело шагать под стук колёс чугунных И не весело толпе вокзальной. Смело вперёд, без сомнений мутных, Помнишь, как шагал на центральной. Томным снегом засыпало окопы, Пахло кровью и сталью. Мы едем в жерло Европы, Пользуясь злой магистралью. Оконная белая степь расстилалась, Зная, кто из нас на расстрел. Надеясь, что империя до сих пор не распалась, Горизонт за тайгою краснел. М.М. Идрисова. Если не знал человек тех прелестей жизни в суровую зиму, угнетающую бедность и ложные надежды, то рассказывать ему больше нечего. Это случилось в 1914 году, на Витебском вокзале Петербурга, откуда люди без права выбора отправлялись на восточный фронт. Умереть на войне, в окопах, или умереть дома, постоянно тревожась о ситуациях в центре — совершенно разные вещи. Тогда я ещё не понимал, почему отец не выбрал второй вариант и стремился покинуть страну. И опять же, право выбора имели не все, ещё один пример — толпа, плачущая в такой мороз и ждущая, пока приедет поезд. Минуты, казалось, длились вечность. Уже подкашивали в валенках ноги, стараясь держать равновесие на льду, слабо посыпанным землёй, немела голова и плотный матери шарф был готов попутно следовать за поездом, что вот-вот прибудет. — Тебе обязательно уезжать? — спросила дрожащим от холода голосом мать, схватив отца за рукав шинели. — Обязательно, обязательно. Их разговор я нашёл интересным. Почему мать не могла отпустить отца в дорогу? С чего отец так пусто отвечал и ждал поезда? Помимо бесконечных разговоров, я еле сдерживал слёзы, готовые хлынуть в любое дуновение морозного ветра. И уже никакие оправдания не помогут, одним словом — война. Я знал, что отец мог не вернуться, но до последнего верил в лучший исход. Тогда ещё не знала моя семилетняя голова о последующих событиях, несущий политический характер. Тогда снег ещё был белыми и без характерного металлического запаха. Вскоре моё внимание привлек мощный стук колёс, становившийся всё громче с каждой секундой, затем и скорый гудок. Следом пришёл трудно рассеивающийся дым, состоящий из чёрной угольной пыли и торфяных брикетов, жженой стали тормозных колодок и трения чугуна о стальные рельсы. Гудел паровоз и выглядел как тьма, которую топят изнутри. Ещё сильнее мне хотелось уберечь сохранность семьи, наблюдая за поездом и за спорящими отцом с матерью. — У тебя плохое зрение, ты можешь не ехать! Почему ты такой упрямый даже тут? — в слезах захлебывалась мать, вытирая глаза острым рукавом бордового шерстяного пальто. — Ты не понимаешь! Мне нужно там быть. — еле сохраняя спокойствие, ответил отец, после переведя взгляд на меня бедного. — Вольф, береги себя. Тогда я в последний раз слышал его голос и до сих пор помнил прикосновение к хрупким плечам. Мои глаза, так похожие на его, не смогли сдержать слёз. Тогда было чётко ясно, что пришло время. Военных начали вызывать по списку. Командующий громким командирским тоном звал людей будто на смерть. Мать, привыкшая к подобным перекличкам на площади во время казни, невольно встрепенулась и сильно сжала мою ладонь. Как только человек ступал на лесенку высокого чёрного вагона, звуков становилось всё больше. Один я не понимал, зачем плачут люди, зачем они радуются и горюют за других. Тягостно смотреть на плачущие кучки в рваных тулупах, казалось, что сугробы вот-вот проглотят их. «Гельмут Гросс!» — точно позвал командующий, растворяясь в чугунной тьме, а точнее в шестом вагоне, куда и надо было следовать. Как только отец ступил на лестницу, парадокс начался заново: слёзы и прощания, только не в тулупных кучках, а у нас. Вскоре скрылся из виду поезд, стихло на старых перронах и начал рассеиваться дым, подгоняемый морозным ветром. Снежинки падали мне на нос и тут же таяли, в отличие от больших и страшных сугробов, которые, казалось, сейчас съедят меня с матерью. Я заметался. — Пойдём. — потянув ее руку, мы направились в сторону выхода. Сцена 2. Погоня. Мне уже всё равно на плохое,  Мне уже плевать на себя.  Я помню воспоминанья,  Где штрафовали тебя.  Насколько помню, стояли долго и мерзли как псы. Я, да мать, ждали скорый поезд до тетушки Прасковьи, которая даже не подозревала о нашем приезде. С ужасом вспоминалось её гневное лицо, готовое взорваться лишь из-за моего громкого дыхания, и хорошо я помнил как после объявления войны тетушка назвала отца фашистом. Реакцию на мокрые от снега сапоги и холодное лицо было легко представить, а точнее в голове уже разносились недовольные и порой удивлённые вопли. Мысли и чужие людские разговоры неподалёку смешивались в один гул, то нанося удар по затылку, то успокаивая одновременно.  Поезд приехал лишь через два часа и, вышедший из первого вагона, начальник, объявил посадку длительностью в довольно приличное время и снова зашёл. Один повод для радости — не надо спешить. Мать облегчённо выдохнула и мы принялись стоять в очереди.  — Садимся, садимся! Но прежде билеты показываем, товарищи! А то знаете ли, условия, да правила! — контролёр заслонил собой проход сразу после того, как человек-синяя фуражка вернулся в поезд. Тот только кинул мимолётный, наполненный отвращением, взгляд, и скрылся.  Снова чувствовались угольная пыль и трение чугуна о металлические рельсы и всё проигрывалось заново словно по сценарию. Снова толпы людей мешковались и образовывали неровную длинную линейку. Очередь рассеивалась быстро, ибо контролёр работал четко и выполнял основные задачи. Уже чувствовалось волнение в совсем скором контакте с незнакомцем и я покрепче сжал рукав мамкиного пальто.  — Билеты не забыли? — спросил я, сильно волнуясь за «пропуск» и скрывая мысли под тёплым шарфом.  — Вроде как они тут, у меня. Не теряйся. — мать волновалась не меньше, засовывая руки в карманы и пытаясь нащупать сквозь шерстяные варежки злосчастные билеты. Спустя пару минут поиска лицо её сильно потускнело, а затем и моё. — Билетов нет.. Придётся у кондуктора брать, скоро должен выйти по обыденности.  — Тебе отец деньги дал, не лишние. Хватит?  — Не думаю. Придётся прибегнуть к крайним методам, я ведь не хотела, Бог видит, да придётся.. — снизила она голос на пол тона ниже и метнулась в сторону толпы на задний план. Я остался ждать, не двигаясь с места.  Уже не было видно её из толпы, она ушла подальше от перронов. Пока её руки незаметно брали валюту из карманов кучек горестных людей, я заметил пять-шесть высоких, в черной коже, чекистов у скамеек, так пристально наблюдающих за процессом. И тут страх полностью овладел мной, я поспешил к матери, окончательно потеряв место в очереди.  Ноги подкашивали на льду и терлись ладони об злые камни, затормаживая бег, перемешанный с частыми падениями. Всё вокруг становилось тёмным и мутным, а люди на зло столпились препятствием. «Бежать!» — в голове вертелось одно лишь слово. Границы неба с землёй смешались и послышался лай озверевших собак со свистком, тогда уже близкая ко мне мать заметила чекистов, бегущих на неё от кирпичных ледяных стен. Я потянул её за рукав и крикнул: «Они заметили!» и толпа встрепенулась, толкая очередь вперед.  — Стрелять, стрелять буду! — скомандовал один из пятерых, доставая любимый маузер и остановившись, чтобы направить дуло. — Очередная шавка!  Мы бежали по скользкому льду и старались прятаться за многочисленной толпой, которая предательски расступалась в страхе и частично очищала перроны. Уже появлялась надежда, ведь поезд был близок. Светлые огоньки из окон красных вагонов приветствовал нас и на лице играла улыбка, пока не раздался громкий выстрел. «Кто это?» — мимолётно подумал я и резко обернулся. Шерстяное мамкино пальто, лежащее с ней на холодной земле, впитывалось ярко-алой кровью, которая и без того оставила лужицу. Её светлые волосы сразу запачкались, а лицо слегка скосилось. Остекленевшие глаза, наполненные слезами, с трудом смотрели мне в лицо. Тогда руки сразу потянулись, пытаясь поднять её тело, но к сожалению я зря терял силы. Свистки чекистов не прекращались и искали нас на ровной земле, пока мы были у самого поезда.  — Беги.. — прошептала она и резким движением тела из карманов выпали ещё не грязные купюры. Тогда я схватил их и побежал к первому вагону. У меня появилась хоть какая-то надежда покинуть этот проклятый вокзал и падения, рифмующиеся с падающими слезами, заставляли всё время подниматься и бежать дальше. Запыхавшись, я почти добежал, пока не раздался внезапный лай собаки, уже накинувшейся на моё тело. Тварь кусала руки, пытаясь разорвать единственное пальто и раздался громкий гудок поезда. Я отбросил ногой псину и прыгнул на лестницу поезда, взбираясь, пока материн шарф развязывался и улетел. Тогда я облегчённо вздохнул и уселся около противоположной стенки коридорчика.  Уже слышен был знакомый кондукторский голос и приближающиеся шаги. Сам идти я не стал; просто поднялся и ждал, пока нужный мне человек станет меж вагонами.