Prinzessin Rose

      Россия встретила его легким сумраком, мелодичным шелестом крон зелёных гигантов и дивным запахом надвигающейся грозы. Свинцовые тучи медленно заволакивали небо. Редкие молнии одно озаряли их, а глухой раскатистый рокот, катился по земле подобно далёкому гулу орудий. Казалось, эти тяжёлые облака клубились в причудливые узоры, надвигаясь подобно всепоглощающей, но завораживающей волне. Местами они темнели до мрака, пугающе, грозно, а местами казались лёгкими и яркими, словно сахарная вата.       Третий с отрешённым любопытством всматривался в эту игру красок, каждый раз как впервые поражаясь столь обычному явлению. Сквозь разрывы в тучах пробивались золотые лучи уходящего солнца, озаряя уцелевший кусочек неба — как иллюстрация из сказки, где добро отчаянно защищает от чудовища крошечный островок света. Но эта красота лишь усиливала его тоску, вытаскивая на поверхность воспоминания, о которых он хотел бы забыть навсегда.             Сколько же лет минуло с тех пор, как он бывал в здешних землях? Лет шестьдесят… иль даже все семьдесят? В памяти всё ещё звучал неистовый рёв артиллерии, от которого дрожала земля, а немецкое войско уверенно шагало по территории страны Советов. Он же, ослеплённый азартом и самоуверенностью, присваивал себе каждый кусочек, каждую деревню и речушку, будто сам мир склонялся перед ним. Молодой, дерзкий и до ужаса наивный — так бы сейчас описал себя Германия. Да, тогда казалось всё так просто, так по-особенному, словно сама смерть обходила его стороной. Удача преследовала его повсюду: пустячный спор, безрассудная выходка иль ситуация, где исход был очевиден и спасения просто не существовало. Но то, что когда-то казалось милостью, теперь оборачивалось проклятием. Судьба, будто играя, растила из простого юнца самодовольного глупца, чтобы спустя десятилетия тот наконец понял — жизнь не дарует второго шанса. Да только он очень долго не усваивал этот урок.       Даже когда Фортуна отвернулась от него, Третий лишь презрительно фыркал, бросая косые взгляды — уверенный, что ничто не сможет сломить его. Поражения он не признал: напротив, с вызывающей стойкостью встретил угрозы и испытания, которыми его осыпали страны-союзники. И каждое преодолевал с высоко поднятой головой, с тем самым пронзительным взглядом, что говорил больше любых слов о его истинном отношении к окружающим. Вот только это и сыграло с ним очень злую шутку.       Хуже смерти оказалось существование без собственного государства. Долгое и мучительное, оно давило его не физической болью — ту он ощущал изо дня в день, но она была ничто в сравнении с другим ужасом: пустотой и скукой бытия. Для того, кто когда-то жил непрерывным развитием страны и жаждой господства, это оказалось страшнейшей пыткой. Он держался. Год, десять, пятнадцать… и так до самого тридцати пятилетия со дня поражения, вновь и вновь встречаясь в одну и ту же дату с тем, кто обрёк его на вечное унижение. Судьба словно насмехалась, наделяя немецкое воплощение вниманием того, ради уничтожения чьего народа и земли когда-то были брошены все силы и ресурсы. Каждый раз, садясь за стол и встречаясь взглядом с собеседником, он видел на тонких губах едва заметную улыбку. И всякий раз Рейх ненавидел коммуниста так яростно, что сердце его тлело, как угасающий уголёк.       Сначала всё происходящее напоминало жалкую пародию на прошлое противостояние. Глупая игра, нелепая инсценировка — так решил Третий. И всё же к первому приглашению Советов он отнёсся предельно серьёзно, готовясь словно к параду: безупречно выглаженная белая рубашка, ворот с крестом, форма и фуражка с символами, которые ещё недавно внушали страх. Всё точно так, как было до злополучного мая. И, что не странно, также готовился и Союз. К его раздражению, тот явился не хуже: форма — будто только сшитая, фуражка, сдержанная выправка… и та самая мерзкая, еле заметная улыбка, что выводило с каждой секундой больше и больше. Было ли это что-то официальное иль важное? Точно нет. «Nur ein billiger Versuch, zu verletzen und zu zeigen, wer am Ende gewonnen hat» — так объяснял себя нацист. И, пожалуй, в этом был смысл.       С порога Германия уже не скрывал настоящих чувств: шаги резкие, взгляд холодный, движения нарочито отстранённые. Он хмыкал, насмехаясь, пропуская мимо ушей каждое слово, будто собеседник, толь пытаясь в очередной раз задеть, а может с капли уважения, но вёл беседы именно на немецком. Рукопожатия он игнорировал с показной лёгкостью, считая, что они могли уравнять их иль, хуже того, поставить его ниже по статусу. Даже взгляда не удостаивал — лишь задумчиво перебирал виноград в хрустальной чаше, словно каждая ягода была куда ценнее чужого присутствия. Третий верил, что этим задевает коммуниста, что каждое демонстративное движение бьёт по чужому самолюбию. Но пальцы, сжимающие ножку бокала, предательски дрожали, выдавая: игра даётся ему тяжелее, чем он готов признать. А тот, как ни в чём не бывало, продолжал свой односторонний разговор: подливая алкоголь, предлагал закуски, не отводил взгляда, от которого хотелось вывернуться наизнанку. С каждой секундой это выглядело не как дипломатия, а как тонкая, изощрённая провокация.       Немец был уверен: здесь главный он. Он диктует правила, его «нет» способно поставить точку в любой игре. Так казалось ему… по крайней мере, в самом начале. — Ich gehe! — рявкнул нацист, с глухим скрежетом отодвигая стул. — Diese Spiele haben keinen Sinn mehr. Warum diese Farce?!       Он хлопнул ладонями по столу, прищурившись, словно хотел прожечь собеседника взглядом. Каждый год — одно и то же: бесконечные встречи, разговоры о прошлом, которое не вернуть, о войне, что давно закончилась. Каждое слово коммуниста резало гордость, как тонкое холодное лезвие. Тот мог часами вспоминать фронт, смакуя детали, выискивая, что сильнее заденет его. Жёлто-оранжевые глаза особенно ярко вспыхивали, когда речь заходила о нём — о прошлом Рейхе.       Третий терпел. Сжимал зубы, ногтями скреб подлокотник. Кровь бурлила, в висках стучало — так сильно хотелось вцепиться в чужую шею. А тот, как ни в чём не бывало, монотонно нарезал мясо на кусочки, всё так же улыбаясь своей осточертевшей ухмылкой, даже не глядя в его сторону. Третий вскипел, весь вздыбился, словно вот-вот и набросится на некогда врага, но тут же громко вздохнул, постепенно да остывая. «Zum Teufel damit, es hat keinen Sinn, hier zu sein», — только и пронеслось в мыслях, как тихий, но настойчивый тон, такой пробирающий толь от звучания, а может и вложенного смысла, вызвал во всём теле оцепенение. — Es ist schade, — тихо сказал он, поднося на вилке кусочек мяса к губам. — Sie sind nicht mehr das Dritte Reich, an das ich mich erinnere.       Внутри что-то надломилось. Мир померк, звуки потонули в вязком шуме. Мужчина что-то ещё говорил, но он уже не слышал: только эхо слов, поплывшее окружение и слова, зациклено повторяющиеся в голове. Нацист боялся этого момента ещё тогда, в Берлине, но до последнего убеждал себя, что всегда останется тем самым Великогерманским Третьим Рейхом. Каждый день повторял себе это, поправляя идеально выглаженную форму и глядя в зеркало. Да, он осунулся, волосы тронула седина. Но ведь он всё ещё тот же… правда? Тот же?       Вдруг стало пусто, гулко и страшно. Он в раз сменился в лице, напряжение как рукой сняло. «Nicht so… — эхом отзывались чужие слова. — Du bist nicht mehr derselbe». В памяти всплыли минуты тревог и переживаний, когда волнение накрывало с головой, что он был готов забиться в дальний угол и исчезнуть. Всё ложь, и он об этом знал, понимал неизбежное. «Sie können nicht in der Vergangenheit leben, Veränderung ist sehr wichtig, verstehen Sie? — От чего-то вспомнился голос нового воплощения Германии, что с личных причин, но часто пересекался со своим предшественником. — Hör zu, Reich, die Welt ist voller interessanter Dinge, jede Menge cooles Zeug. Lass Uniformen, Abzeichen und diesen ganzen Kram hinter dir ... Lebe im Hier und Jetzt! Du kannst die Vergangenheit nicht zurückholen, und auch nichts, was damit zusammenhängt». — Wo gehst du hin? — Послышалось удивление в ныне спокойном тоне, как немец, сам того до конца не соображая, оказался у выхода из помещения. — Schon gehst... — Ja!.. — голос сорвался, дрогнул, отразился эхом в светлом коридоре за дверью. Воздух стал душным, тяжёлым. Захотелось сорвать с себя всё: китель, рубашку, блестящие значки. Даже кожу — будь такая возможность. Просто лечь в тишине, без голосов и переживаний, утягивающих в пучину. — Ja, ich gehe...       Сначала он не верил, что эти слова способны что-то изменить. Пытался забыть, пытался снова жить как прежде, но безуспешно. Ничего не приносило облегчения, взгляд цеплялся за стены, полки, различные мелочи, и всё казалось чужим, ненужным, больше не принадлежащим ему. Внутри росло отвращение — не к прошлому, а к самому себе, к тому, кем он больше не мог быть. Обида, ненависть и отчаяние — всё это смешивалось, давило и ломало его изнутри.       С того дня всё изменилось — иль, вернее, изменил всё он сам. Старые вещи, бережно хранимые с лучших времён, ушли на чердак иль в мусор. Исчезло даже дорогое сердцу зеркало, столько лет стоявшее в комнате. Он долго это переживал, долго привыкал к настоящему, узнавал новые реалии, пытался с ними ужиться. День за днём, год за годом — пока страшные опасения не стали реальностью: пустое, обыденное существование поглотило его целиком. С Советами он больше не встречался, как и с юным Германией. Все силы ушли на исчезновение нациста, стереть малейшее упоминание, какие-либо следы. Благо, флаг давно выцвел, стал тускнее в разы, дав тем самым путь никому неизвестному простому человеку. Тому, кем он так боялся раньше стать.       Первые капли замерцали на стекле. Медленно и постепенно те скатывались вниз, исчезали и снова появлялись — новые, блестящие, как стеклышки иль драгоценные камешки. В них отражались последние лучи тонущего солнца, обещая, что ночь не будет тихой. Германия только вздохнул, глядя, как капли расплываются и уносятся назад. Новенький автомобиль, любезно предоставленный Советами и встретившего его у самого аэропорта, ускорился, возвращая чутка сонного и зазевавшегося пассажира в реальность.       Бедного немца слегка качнуло и он, невольно охнув, едва не стукнулся о стекло. Как в ответ с переднего сидения тут же донеслось сухое, недовольное «кхм». Хмурый водитель скользнул косым взглядом на некогда могущественное воплощение, заставлявшее дрожать полмира. Строгий и неприветливый, он встретил Третьего у парковки молча: отобрал чемодан, кинул пару сухих слов и почти насильно втолкнул в машину. Не будь немец таким уставшим, то объяснил бы наглецу, что о нём думает. А может и не только о нём.       Поправляя зеркальце, «безымянный дядька», а так именовал не соизволившего представится мужика бывшее воплощение, косо поглядывал на заднее сидение. Такое внимание было Рейху далеко не по вкусу, но спорить не хотелось. Да и мир по ту сторону окна казался куда интереснее.       Картинка за окном постепенно менялась, увлекая немца бескрайними полями пшеницы и подсолнухов, зелёными массивами деревьев, оживлёнными городками. Жизнь там текла естественно и беззаботно: кто-то стоял на остановке, уткнувшись в экран телефона, кто-то отдыхал под навесом маленькой кофейни, неспешно потягивая свежий напиток. Именно у одной такой, что располагалась неподалёку от светофора, где их машина остановилась, немец впервые за дорогу вдохнул по-настоящему приятный запах. Горьковато-сладкий, насыщенный — он в одно мгновение разогнал сонливость и усталость. Желудок болезненно сжался, напоминая, что он даже не завтракал, а во рту неожиданно скопилась слюна.       Он оживился, приподнялся, заглядывая в соседнее окошко. Там, у прилавка, милая девчушка в светлом переднике с надписью «Добрый кофе» протягивала стакан покупателю, приветливо улыбаясь. Запах от кофейни был восхитительным — тёплый, уютный, как сама жизнь, что будто давно прошла мимо него. «Nur ein paar Minuten, — мелькнуло в голове, пока он подался вперёд. — Trinken Sie einen Kaffee, essen Sie einen Snack, vertreten Sie sich die Beine…» — Wir können… — начал было он, повернувшись к сопровождающему. — Keine Stopps, — отрезал водитель, даже не взглянув на него. — Sie müssen vor Einbruch der Dunkelheit dort sein.       Немца будто ударило. Он даже вскинул брови, едва не рассмеявшись от абсурдности: просьба заняла бы меньше десяти минут. Кофейня стояла в каких-то пяти-шести метрах, свободное парковочное место было прямо рядом. Очередь — смешная: пара студентов и девушка в нелепых очках. Но нет. Только загорелся красный свет, машина тронулась.       Рейх молча откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Мир за окном стремительно терял краски: то ли небо действительно заволокло тучами, то ли это он сам видел всё в серых, мутных тонах. Даже редкие капли на стекле уже казались грязными, лишёнными блеска. На языке вертелось немало «лестных» слов, но он проглотил их вместе с кислым комом в горле. Лишь громко вздохнул, уставившись в бегущие мимо постройки, и мысленно пожелал, чтобы водитель остался без ужина, а вместе с ним — и тот чёртов коммунист, внезапно свалившийся ему на голову.

***

      Мелодичный звон, повторяющий однообразное «трилинь», настойчиво нарушал ночную тишину. С добрые минуты уставший разум путал сон и реальность, не давая возможность ни заснуть вновь, ни наконец проснуться. Звук то растворялся, то становился в разы громче, словно лежащий на прикроватной тумбе телефон самовольно блуждал по комнате. Не имеющий ни сил, ни желания нацист лишь мычал и ворочался, стараясь спрятаться от настырного звона. «Wenn ich nicht antworte, lassen sie mich in Ruhe» — думал он про себя, зарываясь в одеяло и подушки, накрываясь с головой. Однако, незваный звонивший не спешил так просто отступать.       Всепоглощающий визг, раз за разом повторялся, стоило предыдущему смолкнуть. Не проходило и пары секунд покоя, как смартфон вновь заходился в вибрациях, уже не просто мешая, а заставляя обратить на себя внимание. Не в силах больше терпеть, Третий резво схватился за гаджет, только пальцы коснулись светящегося экрана. Притянул ближе, нажал разблокировать, как яркий свет ударил так резко, что в глазах заплясали пятнышки. Он прищурился, попытался вглядеться в цифры. Номер был чужим. Совсем. Даже код не совпадал ни с одной из привычных стран. На часах же светилось безжалостное 03:45.       Рейх раздражённо поморщился, выдохнул сквозь зубы, брови недовольно сошлись. «Wunderbar…» — пробормотал он хрипло, осознавая, что сна больше не будет. В голове уже мелькнула пара метких выражений для того, кто додумался тревожить его в такую рань, но, с приличия иль чистого любопытства, он решился ответить. — Ja? — голос сорвался, глухой, усталый; он прикрыл рот ладонью, пытаясь сдержать зевок.       В ответ тишина. Тягучая, глухая, кто-то явно просто слушал, выжидая. Только редкие далёкие шумы прорывались сквозь динамик — то ли ветер, то ли дыхание. Секунды растянулись. Рейх нахмурился, снова глянул на экран, уже собрался сбросить вызов и вдруг… Тихий, еле различимый смешок. Он будто скользнул прямо под кожу, короткий, хрипловатый и какой-то неестественный. Бывшее воплощение напрягся, глаза сузились, дыхание перехватило. «Was zum…» — только и успел подумать он, прежде чем раздражение сменилось злобой. Ещё немного и он готов был сорваться. — Wer ist das?       Ответа вновь не последовало, только шорох, похожий на треск старой плёнки. Германия выругался, уже не в силах это терпеть, поднял палец, чтобы завершить вызов, но не смог. Что-то внутри оборвалось, натянулось, будто тонкая струна под чужими пальцами. Движение застыло в воздухе, только слуха достиг чужой голос. Мягкий, спокойный до отвращения, словно прикосновение, от которого по телу в раз бегут мурашки. — Du hast dich nicht verändert... — прозвучало почти шёпотом. — Du wirst immer noch wütend, wenn etwas nicht so läuft, wie du es willst. Das macht mich glücklich.       Сердце пропустило удар, кровь в висках ударила так, что в ушах зазвенело. Рейх вскинул голову, пытаясь понять: это сон иль реальность. Комната оставалась той же: полумрак, бледный отсвет фар за окном, легкое дуновение прохладного воздуха сквозь открытое окно. Но стоило услышать тот шёпот, как всё вдруг померкло и стало чуждым. Он узнал его, без малейшего сомнения. Пройдёт хоть не одна сотня лет, а этот голос он всегда отличит, пусть того и не желая. От этого осознания стало жарко и душно. То было не от страха, он не боялся его никогда. Смутное, липкое беспокойство росло внутри. Пред глазами пролетели годы, вспомнилось всё то, что он давно отбросил и забыл. Обиды, страхи, горечи и печали. Мучительные дни, попытки справиться с самим собой.       Он мог бы всё прекратить прямо сейчас, одним движением. Сбросить вызов. Заблокировать. Выключить телефон и снова нырнуть в сон. Но пальцы не слушались. Что-то, неведомое и упрямое, удерживало, не позволяя сделать что-либо. — Hallo, Union, — сказал он сухим, почти без эмоциональным тоном, едва сдерживаясь. — Du bist es, oder? — Ja. — Ответ последовал без паузы, тихо, спокойно, с лёгкой усмешкой.       Внутри всё словно взорвалось. Мысли закружились вихрем — десятки версий, одна нелепее другой: розыгрыш, совпадение, случайность… ох, нет. Германия хорошо знал мужчину, помнил, что так просто ничего не может быть. Он всегда что-то хочет. «Er kann nicht einfach so erscheinen, — тихо, почти с раздражением подумал Рейх. — Zwanzig Jahre ... nein, mehr. Verdammt, vielleicht sogar vierzig. Er führt eindeutig etwas im Schilde». Пальцы сильнее сжали телефон, воздух в комнате стал невыносимо тяжёлым. Из динамика по-прежнему доносилось вязкое, гулкое молчание, тот явно специально растягивал паузу, испытывая его терпение на прочность. — Du brauchst etwas, oder? — Третий выдохнул, пытаясь отгородиться словами. — Aber keine Spielchen, Union. Wir sind keine Kinder mehr.       Ответ не заставил себя ждать. — Ich will dich sehen, — тот ответил мягко, уверенно, без следа насмешки. — Einfach treffen.       Слова вонзились в него, как осколки. Рейх замер, отстранился, глядя на экран, словно надеясь увидеть через него собеседника. Тон Союза был непривычным: ровным и очень серьёзным. Ни тени былой насмешки, ни того ледяного командного нажима, которым он когда-то мог раздавить кого угодно. Да и не свойственно было коммунисту совершать безрассудных иль просто глупых поступков. Другое дело четкие действия, строгость и придирчивость к мелочам.       Сама ситуация была тяжёлой и абсурдной. Он ведь скрывался. Ушёл. Исчез. Потратил годы, чтобы стереть следы, разорвать связи, вычеркнуть всё, что было. И вот — голос из прошлого нашёл его, без труда, без усилий. Как будто знал, где искать всё это время. Холод прошёл по спине, а вместе с ним и то самое тягучее чувство, от которого невозможно избавиться: тянущееся, как ещё тёплая сладкая карамелька — смесь тревоги и предвкушения.       «Das wird definitiv nicht gut enden» — шепнул внутренний голос, в очередной раз предупреждая. Но Рейх не повесил трубку. — Lass uns treffen und einfach Zeit verbringen, — мелодично продолжил мужчина. — Wir haben etwas, an das wir uns erinnern können, etwas, worüber wir reden können.       Рейх усмехнулся — коротко, зло, будто от боли. Интерес распалялся всё сильнее, но слова в то же время и болезненно кололись. — Dies ist das erste Mal, dass ich jemandem begegne, der so hartnäckig um ein Treffen mit dem Feind bittet. — Его губы дрогнули, складываясь в кривую улыбку, тут же растворившуюся в усталости. — Zum Teufel damit, Union. Ich habe genug mit mir selbst zu tun. Es ist spät. Ich will mich ausruhen. — Ich schicke einen Mann für Sie, — явно игнорируя, прозвучало ровно, почти ласково. — Machen Sie sich bereit. Ich melde mich morgen Abend bei Ihnen. — Gott. Hör zu, ich… — начал было Третий, нервно потирая виски, но договорить не успел. Раздался короткий писк и тишина.       Та ударила громче любых слов. Он остолбенел, резко отдёрнул телефон, будто тот обжёг кожу. Потухший экран безразлично смотрел в ответ, как чёрное зеркало, где отражалось его собственное лицо: бледное, смятое, злое. Внутри всё зашевелилось, заклокотало, словно что-то рвалось наружу. Злоба поднялась мгновенно — тяжёлая, обжигающая, с примесью старой обиды и бессилия. Губы дрожали, челюсти свело, зубы опасно хрустнули. — Verdammt... verdammt! — Выпалил он и тёмная комната отозвалась глухим эхом.       Судорожно переводя дыхание, он снова уставился на смартфон. В груди сердце колотилось так сильно, будто стремилось пробить рёбра. Резко проведя пальцем по экрану, он нашёл недавний вызов, но палец завис над кнопкой. Перезвонить. Высказать всё в лицо, до последнего слова. Пусть услышит, что он думает, пусть почувствует эту ненависть. Но палец дрогнул… и замер. Он не смог.       Мгновение растянулось в вечность; тишина в комнате приобрела плотность свинца. Чем дольше он смотрел на чёрное стекло, тем отчётливее доходила простая, горькая мысль: это бессмысленно. Всё равно он не управляет ситуацией, как бы ни пытался себя в этом убедить. СССР всегда говорил и действовал так, что выбора у него не оставалось, что как не пытайся, а всё равно согласишься. И сегодня также. — Schwächling... — прошептал он себе, с горечью и отвращением.       Хотелось ударить кулаком по стене, разбить телефон, закричать, чтобы хоть как-то развеять это удушающее чувство, но собственное тело не слушалось. Он просто сидел, словно прирос к матрасу, окружённый тьмой, будто чужих стен. За окном мелькнули фары, и тусклый свет на миг выхватил из темноты его лицо: острые скулы, дрожащие губы, глаза — усталые, пустые, будто выжженные.       Мысли путались и сбивались. Зачем он позвонил? Почему именно сейчас? Что ему нужно? И главное — почему внутри жгло это чувство, будто он всё это время, сам того не признавая, ждал этого звонка? Германия тут же закрыл лицо руками, стиснув виски ладонями, и впервые за долгие годы он почувствовал, что не знает, куда идти, что делать, куда бежать. И это пугала его намного сильнее, чем неожиданное появление старого врага.

***

      Машина шумно свернула с дороги, колёса с шорохом заскользили по гравию, ныряя в живой тоннель. Переплетённые ветви смыкались над дорогой, подобно арке. С каждой секундой становилось темнее и глуше — ни домов, ни света, только монотонное урчание мотора, хруст шин по мелкому камню и тусклый свет фар. Третий невольно напрягся, взглянул на водителя, пытаясь уловить хоть намёк на какое-либо изменение в лице. А в ответ ни лишних взглядов, ни слов.       «Verdammt, wo gehen wir hin?..» — мелькнуло в голове, а левая ладонь скользнула под плащ. Пальцы коснулись рукояти стилета, спрятанного под одеждой на всякий случай. Холод металла успокаивал, давал надежду и поддержку, в то время как разум рисовал страшные картины расправы. Обращаться с оружием Рейх умел хорошо, потому, по собственным подсчётам, в случае необходимости, ему хватит пары секунд, дабы извлечь оружие и защититься. Он чувствовал, как напрягаются мышцы. Дыхание стало тихим, коротким. Дорога всё тянулась, будто намеренно растягивая момент и чем дальше они заезжали, тем сильнее давила неизвестность. И только когда гравий сменился на ровную каменную кладку, Третий понял, что сжал нож слишком крепко. Тонкие пальцы онемели.       Машина выехала на просторную площадку. За ветвями показался большой дом — чужой, безмолвный, но красивый. Тёмные кованные ворота, заранее открытые для прибывших, медленно проплыли мимо окна. Огромные и явно тяжёлые, они были украшены узорами плетёного плюща, тянущегося вверх и извивающегося вокруг острых прутий. Немец с любопытством рассматривал их, как и аккуратный двор, что открывался впереди. С обеих сторон дороги поднималась живая изгородь: ровная, стриженная, будто под линейку. Она тянулась до самого дома, в окнах которого плясал мягкий, переливающийся от тёпло-жёлтого до глубокого красного свет.       Мотор стих. В наступившей тишине было слышно лишь, как стучат капли по ту сторону. Рейх на мгновение замер, глядя на массивную входную дверь, напротив которой они и остановились. Дубовую, с тёмными латунными вставками, точно, как в старинных замках. Он выдохнул, да так тяжело, словно впереди его ждал эшафот. Странно чувство тревоги вилось подобно змеиному клубку и от этого не сильно то и хотелось покидать транспорт. Однако, он всё же открыл двери.       Холодный воздух врезался в лицо, мгновенно отрезвляя. Ветер хлестнул по коже, взъерошил аккуратно уложенные светлые волосы; выбившиеся пряди упали на лоб, задевая серо-голубые, как замёрзшее озеро, глаза. Расстёгнутый тёмный плащ, держась лишь на слабо затянутом поясе, поддался порыву — лёгкая ткань взвилась, развеваясь за спиной, словно флаг на ветру. Тонкий её шелест напомнил шорох крыльев, да только он не чувствовал себя и на миг свободным. Лишь машинально одёрнул воротник и пригладил серый свитер — самый обычный, без изысков, с высоким горлом, будто надетый наспех. Никакой парадности, ни намёка на былую строгость — просто тёплая, удобная вещь, к которой он привык. Ткань чуть потянулась под пальцами, шероховатая и сухая, словно возвращая ощущение реальности.       Ветер снова налетел, пробрался под одежду и холодом скользнул вдоль спины. Германия вдохнул глубже, глухо, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь, и шагнул вперёд. Позади послышался мягкий гул мотора — машина завелась и плавно тронулась с места. Он не обернулся. Только краем глаза уловил, как свет фар исчезает между деревьями. И почему-то это: уходящий свет, стихший звук шин по гравию — заставило его сердце сжаться. Теперь так просто отсюда не уйти.       «Загородный домик», как назвал его коммунист, приглашая Третьего на очередную встречу, посвящённую памяти былых дней, домиком назвать язык не поворачивался. Здание в два этажа, с изящными декоративными элементами, будто сошло со страниц старых австрийских открыток: фасад с лепниной, колонны, и лёгкий налёт старинного величия, которому впору быть дворцом, а не «скромной дачей». Ко входу вели широкие ступени, плавно уходившие под навес балкона; оттуда начиналась застеклённая веранда, упиравшаяся в узорчатую арку и тяжёлую дубовую дверь. — Aber er schwor lauter als alle anderen, dass er Exzesse nicht ertragen könne, — с лёгкой насмешкой произнёс немец, задержав руку у массивного косяка. Уголки губ дрогнули то ли от иронии, то ли от старого воспоминания.       Но не успел Третий и коснуться двери, как та мягко, почти бесшумно распахнулась. Лицо обдало порывом тепла, донесся тонкий ароматом чего-то сладкого, густого — будто в нём растворились мёд и пряные травы. Он застыл в удивлении, замер, не в силах сделать и шагу, дыхание перехватило. Взгляд непроизвольно метнулся в проём — туда, где мягкий свет вычерчивал фигуру стоящего. Явно наблюдавшего и ждущего.       Высокий, статный и идеальный, как из заветных желаний, что обрели плоть и кровь. Волосы — алые, чуть выгоревшие, аккуратно зачёсанные и уложенные назад. А глаза… золотистые, с лёгким рыжим сиянием, такие яркие, горящие, живые и смотрящие прямо на него. В этих глазах было столько тепла и власти, что хотелось отвернуться, спрятаться, но это оказалось труднее, чем признаться в слабости. Этот взгляд притягивал, как огонь и точно так же обещал обжечь.       На нём была чёрная рубашка — тонкая, будто струящаяся ткань, мягко подчеркивающая каждый отточенный изгиб. На манжетах — узкие алые швы, почти незаметные, но выверенные до совершенства, как штрихи мастера, знающего цену каждой детали. Поверх — жилетка из плотной ткани, того же глубокого чёрного, расшитая густыми узорами из красных нитей. Розы и их бутоны тянулись по всей поверхности. Словно живые, растущие прямо из тканей. Всё сидело идеально: подчёркивало широкие плечи, сильные руки в кожаных перчатках и линию талии, что взгляд невольно и задерживался.       Рейх невольно ощутил, как внутри всё сжалось. Он узнал его сразу, без малейших сомнений. Советы. Тот самый, каким он помнил его в далёкие годы… и одновременно другой. Слишком совершенный, слишком красивый и невероятный. Будто всё, что когда-то было скрыто за простыми рубахами и свитерами, теперь вышло наружу.       Германия вздрогнул, мысли закопошились, а по спине пробежали мурашки.  Когда-то, в одну из их редких встреч, он позволил себе замечание, легкую колкость, желая задеть. Сказал, что внешность коммуниста достойна большего, чем эти «простятские» одежды. «Mit einem solchen Gesicht, einer solchen Figur würde Ihnen die Uniform meiner Soldaten oder Offizifiziere besser stehen, — ласково, но с явной издёвкой, пропел он, — Schließlich ist es nicht richtig, Merkmale zu verbergen, die dem Auge gefallen». Советы лишь отшутился — легко, привычно, словно не придавая значения. Но Рейх запомнил тот момент слишком отчётливо: как взгляд задержался дольше, чем следовало; как будто бы впервые заметил, насколько в нём всё выверено.       А сейчас… всё вернулось. Только сильнее. Перед ним стоял тот самый, но не просто Союз, а воплощение собственных запретных фантазий. Вот только всё было наоборот: простота и усталость были на нём самом — потёртый, серый свитер, погасшие глаза и ни капли былого азарта. СССР же, будто светился — живой, сильный, точно он сам, но прошлый. И от этой разницы внутри всё смешалось: раздражение, зависть, и отвращение. — Schön, dich zu sehen, — тихо произнёс коммунист. В его голосе прозвучала лёгкая вибрация, будто скрытое волнение пробилось сквозь привычную сдержанность.       Рейх коротко рассмеялся, будто этот смех должен был заглушить то, что подступало внутри. Становилось некомфортно, до дрожи, но отступать уже было поздно. — Ich bin sehr überrascht, Sie bei einer solchen Parade zu sehen, — произнёс он с нарочитой иронией, уводя взгляд в сторону. — Und in solch einer... Wohnung.       СССР позволил себе улыбку. Едва заметную, но в ней было нечто, от чего дыхание становилось неуверенным. Его взгляд скользнул по фигуре немца — медленно, с вниманием, от которого кожа будто начинала гореть. — Es wäre eine Sünde, ein so gutes Erbe in Trümmern zu hinterlassen, — ответил он наконец, мягко, почти небрежно, и шагнул в сторону, приглашая войти. — Bleiben Sie nicht an der Schwelle stehen, kommen Sie herein.       Рейх колебался. Тёплый свет, струившийся из глубины коридора, манил, словно обещание, да только внутри всё устраивало протест. В мыслях всплыли осколки былых воспоминаний: те самые встречи, прошлый он, от которого так стремительно бежал и прятался. Порог будто отделял не просто дом от улицы, а настоящее от того, куда возвращаться было опасно. Стоит иль нет. Идти иль… Он вздохнул, устало, громко, но шагнул внутрь.       С тихим щелчком замка дверь позади закрылась. Хозяин дома остался позади, позволяя гостю идти вперёд, но его взгляд: внимательный, прожигающий и изучающий, так и контролировал каждое движение. И Рейх чувствовал это, шагая медленно, будто опасаясь нарушить тишину. Краем глаза он отмечал всё вокруг: играющие огоньки света на стенах, старинная утварь и ровно повешенные на стенах старые фотографии и картины. То были запечатлённые мгновения прошлого, лица, что он знал с прошлых воплощений, события, о которых читал иль переживал лично. Их было много, каждое отдавалось трепетом внутри, но он молчал, старательно пряча всё как можно глубже, и уверенно следовал вглубь дома.       А там, за аркой, коридор переходил в просторную гостиную, с красивым камином в самом центре. Воздух был густым, насыщенным запахами дерева, дыма и вина. Угли потрескивали ровно и спокойно, отбрасывая блики на стены и потолок. Свет ложился на книги, на тяжёлую мебель, на сервированный стол: мясо с едва заметной кровью, сочные фрукты, бутылка густого вина, чья тень ложилась на скатерть темным следом. Всё — в меру, но слишком красиво, чтобы быть просто ужином. — Haben Sie sich auf der Straße wohl gefühlt? — спросил он ровно, почти нейтрально, но с едва уловимой ноткой, что так и поддразнивала слух нациста. — Sehr, — сухо ответил Третий, но взгляд его встревоженно блуждал по округе, подмечая: всё было в точности, как ему нравилось.       Он так и замер у входа, словно боялся сделать лишний шаг. Всё вокруг поражало. Это место было красивым, слишком красивым, и он ловил себя на том, что ему нравится. Нравится до странного, нескрываемого восторга, который грозил прорваться наружу и всё влекло до такой степени, что Германия даже не заметил, когда Советы подошёл ближе. Лишь почувствовал движение воздуха позади, лёгкое касание, и с его плеч тихо скользнула ткань плаща.       Движение было неспешным, аккуратным, почти бережным, будто тот боялся нарушить хрупкое равновесие момента. Третий обернулся. Их взгляды встретились и… мир на миг остановился. Всё, что было до этого: дорога, усталость, осторожность — растворилось в золотом свете его глаз. Глубоком, внимательном, с тенью улыбки, в которой смешались десятки неотличимых немцу чувств. В нём не читалось ни давления, ни издевки, а лишь странное спокойствие, от которого сердце вдруг сбилось с ритма.       Он поспешно отвёл глаза, будто ничего не происходило, и выдохнул коротко, даже насмешливо, пряча дрожь, которая ему не понравилась. — Bitte setzen Sie sich, — едва не промурлыкал мужчина, указывая на ближайший стул и проходя вперёд.       Рейх благодарно кивнул, быстро зашагал следом и осторожно присел пододвигаясь. В полумраке всё казалось завораживающим, загадочным и с нотками тревоги. Но, тем не менее, что-то в этом было. — Kirschwein mit Kernen, ganz nach Ihrem Geschmack, — произнёс Союз, усаживаясь напротив. Голос его звучал мягко, почти нежно. — Dachte, es könnte dir gefallen.       Немец слегка нахмурился. Тень от пламени скользнула по его лицу, подчеркнув напряжённые скулы. Вино пахло именно так, как он любил — терпко, сладко, с лёгкой горчинкой. Всё — от вкуса до обстановки, было выверено до мельчайших деталей. «Er hat alles berechnet, — подумал Рейх, поглядывая на коммуниста, что аж сиял в свете пламени — jedes kleine Detail, jeder Wunsch, jede Vorliebe...» — Entspannen, — сказал он тихо, наклонившись вперёд и опершись локтями на стол. В голосе показалось что-то странное, то самое, что когда-то сбивало Рейха с толку. — Heute ist alles einfach. Wir essen nur zu Abend. — Sie sind gastfreundlicher geworden, als ich erwartet hatte, — слова вырвались сами собой, так и вертясь на языке с момента его прибытия.       Советы позволил себе едва заметную улыбку, уголки губ дрогнули, а взгляд оставался прикованным к гостю. Каждый его жест был рассчитан: лёгкий наклон вперёд, пауза, задержка взгляда. — Und du bist immer noch derselbe, — сказал он тихо, но уверенно, наливая в бокалы вино. — Na, darüber bin ich unendlich froh.       Внутри стало холодно, серо и тихо, будто огонь в камине вдруг затух и перестал греть. Рейх знал, что к этому разговору всё придёт, догадывался с самого начала, ещё в ночь разговора. Коммунист всегда умел подводить к прошлому — осторожно, будто случайно, но неизменно попадая в больное место. Перед глазами вновь промелькнула их последняя встреча, тот день, когда для немца всё рухнуло. «Sie sind nicht mehr das Dritte Reich, an das ich mich erinnere…» — эти слова тогда стали приговором. Всё, что он строил, так тщательно, упрямо и с верой — рассыпалось. Осталась только пустота. Теперь это чувство поднялось снова, загоняя его в очередную ловушку. Германия опустил глаза. Он не хотел, да и не мог ничего сказать. Воздух будто сгустился между ними. И СССР заметил это мгновенно.       Его движения замедлились: бокалы звякнули о край стола, тихо, как будто бы случайно. Советы посмотрел на него внимательнее, мягко, почти задумчиво. И, спустя пару неловких секунд, продолжил: — Du weisst… — произнёс он тихо, словно между делом. — Du hast immer noch dieselbe Kraft. Nur jetzt ist sie ruhiger. Selbstbewusster. Du hast dich verändert, aber du hast dich selbst nicht verloren. Im Gegenteil... du bist zu dem geworden, der du wahrscheinlich schon immer sein wolltest.       Фраза прозвучала просто, без давления, но за ней чувствовалось больше, чем позволяли слова. Она скользнула в сознание Рейха, как тёплый ток. Он невольно поднял взгляд — коротко, словно проверяя, не насмешка ли это. Но Советы улыбался по-настоящему, спокойно, с той самой лёгкой теплотой, что всегда обезоруживала. А в руках его была красная роза. — Rose? — Нацист удивлённо свёл брови. — Rose. — Тихо ответил тот, невзначай касаясь чужой ладони и вкладывая стебель, — Sie stehen dir perfekt. Du erinnerst dich vielleicht, ich habe sie dir schon oft geschenkt, und du hast mir selbst einen Grund dafür genannt. Schließlich haben sie dir gefallen.       Германия замолчал, но всё же принял цветок. Лепестки были густо-алые, бархатные, чуть влажные от росы, будто его только что срезали. Запах был терпким, сладковато-горьким, так и навеивающим приятные картины… Кажется, то было по окончанию войны иль спустя не долгие годы. Где-то между переговорами и решениями его судьбы, Советы, желая пресечь вражду лично меж ними, не взирая на планы и желания других, увлёк нациста за пределы залов. Ни места, ни причин он уже точно не помнил, но нельзя забыть, как тогда коммунист тоже протянул ему розу. Без каких-либо слов и объяснений. Просто сорвал с куста и протянул, чуть улыбаясь, когда острые шипы оставили на пальцах тонкие красные полоски.       Рейх тогда рассмеялся — тихо, впервые за долгое время по-настоящему. А Союз только усмехнулся: «Du blutest, Dritter. Rot steht dir». И он оказался прав. Ещё до тех пор розы словно преследовали его — на приёмах, в подарках, даже в букетах на чужих столах иль в узорах, брошках. Он не признавался себе, но каждый раз взгляд невольно задерживался именно на них. Красных. Ярких, как то чувство, что он так упорно прятал под бронёй гордости, отмахиваясь, мол не сейчас.       Он чуть тронул лепестки пальцами, аккуратно, будто боясь сломать, и на миг всё прошлое ожило: тихие голоса, игра света, смешок Союза. Шутливое прозвище, что он повторял раз из раза, толь просто смеясь, а может с иных причин. Такое странное, но приятное, непонятное до конца, но красивое.       В уголках губ появилась неуверенная, чуть растерянная улыбка. — При… Прицеса… Роса, — выдохнул он тихо, по-русски, ломко, с характерным акцентом. Слова сорвались непроизвольно, будто сами нашли путь наружу.       Советы хохотнул, тут же расплылся в улыбке. Он выпрямился и пододвинулся, будто желая оказаться ещё ближе. И повторил, но чётко, мягко, аж до дрожи: — Принцесса Роза.       Рейх не стал отводить взгляда. Он впервые за долгое время позволил себе просто смотреть — прямо, без защиты, без привычного холода. И сам не заметив, почти несмело, но всё же улыбнулся. Мельком, но этого хватило, чтобы Союз понял: он потянул за нужную нить.       Беседа завязалась сама собой. Без особых усилий иль натянутых фраз — слова текли свободно, будто не было всех этих десятилетий молчания и попыток скрыться. Рейх, сам того не замечая, говорил легко: короткие замечания, усмешки, даже редкие шутки. Всё происходило настолько просто, плавно, что от этого было безумно хорошо. Даже обстановка стала в разы уютнее, огонь играючи убаюкивал сознание, а приятный голос собеседника до трепета будоражил. Впервые за долгое время он чувствовал себя так необъяснимо. Не настороже, не в ожидании чего-то нехорошего, а просто спокойно.       Дрова в камине тихо потрескивали, воздух был пропитан смесью дыма и вина, а на языке ещё держался вкус сочного, вкусного мяса. Он всколыхнул бокал, рубиновая жидкость всколыхнулась, а на дне качнулась засахаренная розочка, играющая в искрах пламени, как и хрусталики сахара. «Hat sich noch nicht aufgelöst... — мелькнуло в голове, как мимолётная слабость прошлась по телу. Он удивился, ранее так быстро он никогда не пьянел, но тут же отмахнулся, успокаивая себя: Ich dachte nur, ich wäre müde». — Wunderbar, — тихо пробормотал он, не отрывая взгляда.       Советы поднял глаза. В них красиво мелькнул отблеск огня, но в месте с тем и странные искры. — Worüber redest du?       Рейх улыбнулся, чуть наклонил бокал, глядя, как тень розы дрожит в вине, а сахар скатился на бок. Сердце его трепетало, не то от выпитого алкоголя, не то дивной обстановки. А может и странного волнения, качающегося, но не тревожащего. Мысли чуть путались, кидаясь от восхищения и до желания как-то подшутить, уколоть, а порой проскакивала тягучая игривость. — All das. Du hast alles so sorgfältig und perfekt arrangiert. Die Dekoration, dein Outfit, sogar die Rose im Glas — alles sieht so wunderschön aus. Und der Zucker unten funkelt wie Edelsteine.       СССР на миг застыл. Совсем коротко, на доле секунды. В его лице что-то едва заметно изменилось: мягкость уступила место чему-то другому, сдержанному, тяжёлому. Плечи напряглись, взгляд стал глубже, внимательнее. Однако, он быстро вернул ту же ровную улыбку, будто ничего не случилось. — Man merkt alles, — тихо ответил он, протягивая бутылку и подливая напиток. И, что ни странно, тут же сменил тему: So saßen wir auch. Nach dem Krieg. Weißt du noch? Damals war alles anders, aber wir trafen uns im Gedenken an die, die gegangen waren. Und vielleicht auch an die, die geblieben waren.       Рейх опустил глаза. Он помнил. Слишком хорошо... Они сидели точно как сейчас, только тогда за окнами бушевала гроза. Ливень хлестал по стеклу, гром гремел где-то за холмами, а между ними висело напряжение. СССР был спокоен, почти холоден. Говорил медленно, только по делу, будто боялся сказать лишнее. Рейх же — наоборот. Его тогда трясло от злости. В нём всё кипело: обида, усталость, вина, которую он не хотел признавать. Он помнил, как швырнул на стол бокал, как красное вино пролилось, оставив на скатерти пятно, похожее на кровь. — Nicht nur ich, — сказал он резко, едва не рыча. — Du auch, oder? Nicht wahr? Wie viel haben du und dein Volk unter dem Banner der Befreiung, unter einer Lüge und um eurer eigenen Launen willen getan? Du bist kein Heiliger, Union. Wir wissen beide, wie es war.       А коммунист молчал, долго, упорно. Только смотрел, да так, что в этом взгляде читалось абсолютно всё: и боль, и гнев, и усталое, безнадёжное понимание. Он не стал оправдываться, не стал нападать в ответ. Просто поднялся, убрал пролитое вино салфеткой и наконец ответил: — Ich habe nie behauptet, unschuldig zu sein. — В комнате воцарилась тишина, что стук дождя по подоконнику и дыхание — резкое, сбивчивое, стали куда громче. — Niemals, Reich. — Ich erinnere mich, — тихо сказал он. — Dann war ich ... Ich habe mich auf eine Art und Weise verhalten, die ich nicht hätte tun sollen. — Nein. Dann waren wir beide blind und jeder sah nur das Seine. — Он потянулся за парой тёмных виноградин, — Das ist in Ordnung.       Между ними повисла пауза. Тёплая, почти уютная и при этом тревожная. Немец кивал в ответ, но нужных слов подобрать не мог. Вдруг СССР чуть подался вперёд. Огонь отражался в его глазах, превращая зрачки в алые искры. — Du weisst, — голос его заиграл совсем по-другому, — Manchmal denke ich, es gibt keine Menschen mehr wie dich.       Рейх усмехнулся, стараясь скрыть неловкость. Что это было, комплимент? Он мельком бросил взгляд в сторону собеседника, но весь его вид был уверенным, только улыбка разбивала весь образ. Внутри загорелся огонёк азарта. Маленький, слабый, но всё же. — Von was für einer Art sprechen Sie? — Diejenigen, die meinem Blick standhalten können. Die sich nicht verstecken, selbst wenn es wehtut. Du warst schon immer faszinierend. Selbst in der Niederlage ist es, als ob du alles um dich herum kontrollierst.       Немец коротко усмехнулся, но в этой усмешке проскользнула тень удовлетворения. Его взгляд стал чуть тяжелее — как у того, кто чувствует игру и решает принять правила. Он чуть откинулся назад, скользнув ногой под столом, будто случайно коснувшись носком ноги собеседника. Движение было лёгким, почти ленивым, но преднамеренным. — Seien Sie vorsichtig mit Komplimenten. Von Ihnen klingen sie wie eine Herausforderung.       Советы улыбнулся чуть шире. Глаза его загорелись ничуть не слабее огней в камине. — Vielleicht stimmt das.       Он поднял бокал, сделал глоток, и пламя, отразившись в рубиновом вине, осветило черты его лица: мягкие, почти задумчивые. Третий потянулся к своему. Сделал глоток, но вдруг подавился и закашлялся. Вино показалось горячее, чем должно быть. Горло обожгло, дыхание стало неровным, голова чуть закружилась. Он нахмурился, провёл ладонью по виску. — Es ist zu stark, — тихо пробормотал.       СССР взглянул на него внимательно, с оттенком почти заботливого интереса. Протянул ему салфетку, кратко подмечая: — Sie haben lange nichts getrunken und waren wahrscheinlich in Eile.       Рейх кивнул, но внутри кольнуло беспокойство. Всё вокруг будто чуть поплыло, огонь раздвоился, звуки стали глуше. А Советы продолжал говорить, уже мягче, чуть ниже. — Du hast dich nicht verändert. Du bist immer noch derselbe. Selbst wenn du müde bist, bist du immer noch stark. Nur dass jetzt etwas Neues an dir ist. Sanftheit, Menschlichkeit ... Das macht dich lebendig. Und es ist unmöglich, den Blick davon abzuwenden.       Рейх хотел ответить — колко, в привычной манере, но слова будто застряли в горле. Что-то в его тоне, в взгляде заставило сердце сбиться с ритма. Он усмехнулся натянуто: — Sie sehen aus, als würden Sie mich lesen.       СССР чуть склонил голову. — Ich lese nicht. Ich bin überzeugt.       Германия не понял, что именно он имел в виду. Только ощутил, как воздух стал гуще. Камин треснул, раздав звук, похожий на выстрел. Тело словно обдало холодом, чувство тревоги зажглось в разы сильнее. А Советы, словно ничего не замечая, встал, подошёл к огню, подбросил поленья. Пламя вспыхнуло ярче, осветив его силуэт — высокий, спокойный, собранный. — Ich bin froh, dass Sie doch gekommen sind, — сказал он негромко. — Und ich bin sogar überrascht.       В его голосе было что-то странное: смесь благодарности и триумфа. Огонь поплыл, воздух стал вязким, слова слишком громкими. Немец моргнул, сжал подлокотник стула, пытаясь удержать равновесие. Его вело в стороны, мир начал таять, краски смешивались и плыли. — Was… — выдох сорвался с губ. — Ich dachte, du würdest versuchen zu fliehen, — продолжал мужчина, игнорируя всё вокруг, — Es gab einmal eine Zeit, da konnte ich nicht verstehen, was an Ihnen so besonders war. Warum die Leute Ihnen folgten, Ihnen glaubten, Sie fürchteten und sich dennoch zu Ihnen hingezogen fühlten.       Пауза. — Jetzt verstehe ich. Es war überwältigend. Und niederschmetternd. Du warst so und das weckte in mir den Wunsch, dich zu besitzen, dich zu begehren.       Он повернулся к нему, сделал уверенный шаг. Но только оказался на расстоянии вытянутой руки, Рейх вскочил, попытался отступить, но не смог удержаться. Ноги подкосились, мир окончательно смешался. Третий безвольно распластался на полу, не в силах даже приподняться. Собственное тело не слушалось, даже голос не доносился из уст. — Als du verschwandst, brauchte ich Jahre, um zu erkennen, was ich verloren hatte. Und um einen Weg zu finden, dich zurückzuholen.       СССР тихо усмехнулся, опускаясь рядом. — So viel Zeit, so viel Mühe. So viele mussten gefunden werden, von so vielen musste Abschied genommen werden.       Нациста аж трясло, тот смотрел прямо в глаза и в этом взгляде пылало что-то первобытное, упрямое. Его бросало то в холод, то жар. Голова начала раскалываться, в висках запульсировало. — Aber jetzt... ist alles anders. Jetzt werde ich dich nicht verschwinden lassen.       Голос начал становится глуше, в глазах всё стало тусклым, будто покрытое пеленой. Стихая и смазываясь так медленно, постепенно. Последнее, что успел увидеть Рейх — тающий силуэт, что оказался непозволительно близко. А после мир перевернулся. И тьма поглотила его целиком...       В голове стоял гул — тягучий, глухой, накатывающий волна за волной. Он не мог понять, спит ли, иль уже очнулся, где находится и что произошло. Мысли расплывались, ускользали, не давая за них зацепиться. Пространство будто растворилось, не было ни стен, ни пола, только тянущаяся тьма и острая прохлада, скользящая по коже. Он втянул воздух и ощутил лёгкий аромат чего-то сладкого, приятного и знакомого. «Blumen… — Первое, что пришло в голову, но от осознания в раз стало некомфортно. — Was?..» Рейх попытался открыть глаза, но безуспешно, что-то плотно прилегало к векам, не позволяя даже чуть их приподнять. Мгновенно сердце забилось чаще. Попытка вдохнуть глубже дала резкий отклик в груди — мышцы тянуло, словно слишком долго лежал неподвижно. Он попытался пошевелиться и только теперь понял: руки подняты над головой, запястья стянуты чем-то мягким, но крепким. Кожа горела, пальцы безвольно дрожали, не в силах даже сжаться.       Немец не понимал, не мог нормально вспомнить, почему, что произошло? Где он был до этого? Лениво, но всплывали обрывки: мерцание огней в камине, бокал с тёмно-красным вином, голос, такой бархатный, знакомый. Лицо напротив — спокойное, но с тем напряжением, которое всегда тревожило его до дрожи. Советы… Слово само прорезало сознание, как нож. Германия вспомнил, как вкус вина вдруг стал густым, тяжёлым, будто язык перестал различать, где сладость, где горечь. Как всё вокруг начало плавиться, звуки — смещаться, а глаза — мутнеть. И вдруг понял, что на дне бокала, так красиво и маняще блестел не сахар.       А теперь только гул. Холод. И собственное дыхание, частое, рваное. Он не знал, сколько времени прошло: минуты иль часы. Может, дни. Как из глубин тишины донёсся звук. Сначала неясный, едва уловимый, будто ветер прошёл по коридору. А потом шаги. Тяжёлые, размеренные, отчётливые. Они шли прямо к нему. С каждым новым звуком тело Третьего напрягалось сильнее, жилы на запястьях болезненно натянулись. Казалось, он слышит не только их, но и собственное сердце: громкое, неровное, заглушающее всё вокруг.       Вдруг всё остановилось. На мгновение воцарилась мёртвая тишина. А потом рядом тихо просела кровать. Близко, слишком близко. Матрас пружинисто прогнулся, и он отчётливо ощутил, как колыхнулся воздух, коснувшись кожи. Холод пробежал по телу, смешавшись с осознанием — на нём нет одежды. Он не видел, но чувствовал это: прохлада легко скользнула вдоль плеч, по животу, по ногам. Кожа заныла от стыда, покрылась мурашками. Он хотел что-то сказать, позвать, спросить, но горло будто пересохло. Воздух выходил рывками, прерывисто. Он приоткрыл рот, но слов не было, только хрип. Попытка закрыться была не менее безуспешной. Ноги не слушались, ничего не слушалось его.       И тогда раздался голос. Низкий, мягкий, но тревожный. — Ruhig... Alles ist gut.       Рейх замер, стараясь дышать ровнее. Его пальцы слабо дрожали, но внутри всё горело, как будто кровь стала горячее. Он вздрогнул, когда лица коснулось что-то холодное. Не кожа — ткань. Мягкая, гладкая, но неприятная. Перчатки. Он их вспомнил, те были на руках Советов весь вечер. Чёрные, с тонкими ремешками, затянутыми на краях, толь украшение, толь для фиксации.       В этих касаниях было что-то неестественное, будто между ним и Союзом стояла невидимая стена. Каждое движение было точным, выверенным, сдержанным. Пальцы медленно скользнули вдоль линии скулы, по шее, задержались у ключицы. Ткань холодила, но под ней будто пульсировало что-то горячее. От этого контраста тело свело внутренней дрожью — не от холода, а от ощущения полного бессилия. — Du zitterst, — произнёс Союз тихо, с тем оттенком в голосе, где угадывалась улыбка. — Hast du wirklich Angst vor mir?       Он хотел ответить — язык не слушался. Губы дрогнули, воздух сорвался с хрипом. Советы провёл ладонью ниже, чуть сильнее, словно проверяя, насколько можно позволить себе лишнего. Перчатки шуршали едва слышно, и этот звук будто врезался в уши. Холод поднимался по коже, но за ним следовало другое — жгучее, стыдливое, размывающее границы. Вдруг Советы наклонился ближе, его дыхание касалось виска. — Oh, Reich, du hast keine Ahnung, wie lange ich gewartet habe. Wie viel ich ertragen und mich zurückhalten musste.       Третий замер, чувствуя, как напряжение растёт, становится почти невыносимым. В каждом слове, в каждом выдохе Союза чувствовалось что-то слишком личное — не просто интерес, не просто восхищение, а мания, голод, накопленный годами. Пальцы оказались на груди, нарочно, с давлением, проходясь по затвердевшим бусинкам сосков. Рейх вздрогнул, тело словно прошибло током. Из горла вырвался жалобный вздох, он непроизвольно выгнулся на встречу рукам. — Wie viel Mühe es gekostet hat, bis dieser Moment...endlich kam. — Слова проникали в сознание, как яд, дурманя разум и чувства. — Verstehen?       Внизу живота приятно потянуло. Так сладко, что глаза зажгло от накопившихся слезинок. В мыслях было лишь одно: «Warum ... warum kann ich nicht aufhören?» Тело казалось чужим и одновременно предательским — оно откликалось на каждое движение, каждое прикосновение, будто слушалось не его. Холод извне контрастировал с внутренним теплом, и Рейх ощущал, как с каждым мгновением напряжение внутри растёт, разгорается. Страх и любопытство переплетались, сливаясь в странное чувство, которое невозможно игнорировать.       СССР победно расплылся в довольной улыбке. Тело партнёра отдавалось ему без остатка, показывая истинные чувства, что нацист никогда бы не проявил. Но и сам он едва держался. Желание тянулось ещё с момента предвкушения, только пришла весточка, что немец прибыл в Россию. Всё давно было готово: стол, одежда, садовник с поваром уже собирались уходить. Всё точно по плану и именно так, как того хотел он. А стоило им оказаться вместе, наедине, как спрятанные в глубине чувства и жажда вырвались наружу, удерживаемые лишь заветным: «ещё немного и он мой». Но он терпел, даже когда снимал с того одежду, чувствуя, как внизу становится горячее и теснее.       Он закусил губу, прокусывая ту едва не до крови. Ему хотелось растянуть это удовольствие, получить всё постепенно, смакуя каждый кусочек. Но жар душил, тело жаждало разрядки. Не хотя, но коммунист чуть отстранился от него, но лишь чтобы оказаться ближе.       Звонкий вскрик вырвался из уст нациста, только чужое тело навалилось на него сверху. Он задергался, завился что хватало сил. Дыхание опалило шею, следом кожи коснулись губы. Сначала легко, будто несмело, а после решительнее, прикусывая кожу до красноты. И так снова и снова, плавно спускаясь к груди, животу. Лишь когда руки оказались у немца на бёдрах, он опомнился. Что-то промямлил, едва разборчиво, попытался сжать ноги. Но сильные руки ловко развели их в стороны, намеренно надавливая на внутреннюю сторону бедра. — Keine Familie, keine Kinder... — медленно и так спокойно донесся чужой голос. — So viele Leute haben dich umkreist. Ich habe viele von ihnen überprüft und alles lange studiert. Stimmt es wirklich, dass du nie mit jemandem geschlafen hast?       Рейх сжался, замер, словно пытаясь стать невидимым. Само положение, ситуация, в которой он оказался, да ещё этот вопрос. Он отвёл голову в сторону, пытаясь уткнуться лицом толь в собственное плечо, толь ткань покрывала. Но когда пальцы вновь сжались на коже, вызывая новую дрожь по всему телу, отрицательно замотал головой.       Довольный рокот донесся до его ушей. Ответ был очевиден, но получить его лично оказалось куда приятнее. Хотелось похвалить, сказать ещё что-то, но Союз не захотел. Куда лучше слов были действия. Плавные, неспешные. Тело под ним дрожало, грудь прерывисто вздымалась, каждый вдох и выдох можно было отследить. Как бы Третий не старался закрыться иль сдержаться, но тело говорило всё как есть.       Возбуждение немец испытывал не меньшее за коммуниста. Косые мышцы были напряжены, колени дрожали, а сочащийся смазкой орган уже давно требовал внимания, вздрагивая и истекая густой, вязкой жидкостью. Советы ухмыльнулся, потянулся за маленьким флаконом на тумбе и опустился ниже. Горячее дыхание обдало плоть, пальцы прошлись по бедру и ниже. Нацист вытянулся как струна, горячий язык прошелся по головке, выводя подобие кругов. А после, так резко и неожиданно, Союз взял его в рот.       Германия аж подавился воздухом. Неведомые ранее ощущения захлестнули его с головой. Стало жарко до одури, внизу тянуло, пульсировало, пред глазами замерцали пятна. Он сжал колени, выгнулся на встречу ласке, как коммунист взял орган глубже, скользнув пальцами к ягодицам. Язык заскользил вверх вниз, медленно, плавно, чуть ускоряясь и снова замедляясь, точно в такт со сбитым дыханием партнёра. И так раз за разом, пока Третий не ощутил что-то холодное и вязкое, а после странно неприятное ощущение. — Was… — Голос прозвучал сбито и хрипло тут же оборвавшись.       Чужие пальцы нагло, пользуясь моментом и ситуацией, толкнулись сквозь плотно сжатое колечко мышц. Волна напряжения прошлась телом, было больно, неприятно, но мучительная ласка сгладила это чувство. Немец лишь зашипел, дёрнулся, слабое тело позволило проникнуть внутрь, скользя горячими стенками глубже. И, что ни странно, постепенно и это ощущение начало казаться приятным.       За первым пальцем добавился и второй. Движения стали напористее, а ласка спереди более настойчивой. Голос стал возвращаться, комната наполнилась вздохами и сдавленными стонами, что смешивались с редким хлюпаньем. Постепенно ему и в правду начало нравится происходящее, как тело задрожало, мышцы свело и он громко охнул, понимая, что вот-вот и готов кончить. Да только в планы Советов это не входило. В раз он отпрянул от налившегося кровью члена, обхватив у основания свободной рукой. А только тот готов был излиться сжал меж пальцев.       Нацист едва не взвыл от боли, что в мгновение отрезвила помутневший до того разум. Всю ласку словно рукой сняло, да так быстро, что с глаз потекли слёзы. Но коммунист и не думал отпускать. Наоборот, он сильнее обхватил чуть упавший орган и ловко перевернул немца на живот. Третий охнул, повязки на руках натянулись, а сзади прижалось что-то горячее и влажное. Рука на члене плавно заходила вверх-вниз, но свободы он так и не получил. Вторая ладонь оказалась под шеей, скользнув к подбородку и чуть повернув голову в сторону. Он повиновался и виска коснулись губы, едва уловимо шепча: «Sei geduldig».       Звон шлепков, тихий шёпот и прерывистые стоны заполнили комнату до краёв. Ранее неповиновавшееся тело наконец пришло в себя, давая возможность хоть как-то двигаться, да давать отпор не хотелось. Дурманящая ласка сводила с ума, касания и поцелуи дарили неописуемое удовольствие. Повязка давно сползла с лица, ремни отцепились от кровати и Третий, лишь поджимая к себе связанные руки, хватался пальцами за скомканное покрывало. Ритм был, как того хотел Советы. Он то медленно входил в привыкшее нутро, плавно и нежно входя до упора, с удовольствием наблюдая, как немец прогибался, стоило зацепить нужную точку. Иль наоборот, двигался так быстро и резко, что стоны становились криками, смешавшимися с хлюпаньем и всхлипами.       Словно издеваясь, он долго не давал Рейху кончить, мучал поцелуями, сладкими речами. А когда тот всё же изливался, блаженно выдыхая и ослабевая в его руках в преддверии покоя, тот снова продолжал. И так раз из раза, пока в какой-то момент Третий не выдержал. Что было сил он вцепился зубами тому в пальцы, только коммунист вновь навалился на него, проталкивая пальцы в рот. Ткань перчаток скрипнула. Не приятая на вкус, как и по ощущениям, но он сильнее сжал челюсти, прокусывая кожу даже сквозь преграду. Но мужчина лишь довольно оскалился. — Damit Sie noch voller Energie sind.       Он обхватил его за шею, сдавил, что он разжал челюсти, чувствуя, что всё немеет. Горячий орган вошёл легко, резко, что Германия аж подавился воздухом. В глазах потемнело, в голове запульсировало, он начал задыхаться. Что было сил ухватился за чужую руку, заскрёб ногтями по коже, но без толку. Но только он решил, что это конец, хватка ослабла, доведя бедного как до финала, так и потери сознания.       Когда он очнулся, уже наступило утро. Сквозь тонкие занавески пробивался мягкий, разбавленный солнцем свет, с лёгким туманным отливом. Воздух был свежим, пах чистотой после ночного дождя и чем-то знакомым. Шорох листвы за окном казался почти убаюкивающим, птицы пели звонкие трели, но на душе было странно волнительно. Он был укрыт, бережно уложен на подушу, но рядом было пусто. Простынь смята, казалось, что место ещё было тёплым, будто Советы только-только ушёл.       Голова ещё гудела, но мысли постепенно прояснялись. Он медленно сел, с трудом преодолевая слабость, и тогда взгляд зацепился за нечто на прикроватной тумбе. Ваза. Прозрачное стекло, в котором стоял целый букет роз. Алые, сочные, яркие и приятно пахнущие. Лепестки сверкали в свете утреннего солнца, запах был густым, почти опьяняющим. Он наполнял комнату, тянулся к нему, обволакивал, как чьи-то прикосновения. Но среди всей этой алой роскоши стояла одна — белая. Совершенно иная. Хрупкая, словно сотканная из инея.       Рейх замер, долго глядя на неё. Белизна лепестков казалась почти неестественной на фоне остального букета — как случайность, но слишком точная, чтобы быть ею. Она будто светилась в полумраке, притягивая взгляд, пока сердце не забилось быстрее.       Он не помнил всего. Только обрывки: тепло чужих ладоней, шелест ткани, прерывистое дыхание, шепот, в котором слышались и нежность, и угроза. На щеках заиграл румянец, он спешно закрыл руками лицо, поглядывая сквозь пальцы на белое послание. Улыбка заиграла на губах, странная, но искренняя. Всё прошлое больше не казалось страшным, будущее не пугало неизвестностью. И бежать как от себя, так всего прочего, больше не хотелось…