Падение неизбежно

      Дима окончательно прирос к холодной скамейке у подъезда. За неисчислимое количество часов, проведённых на одном месте, он успел изучить каждую трещину, каждое граффити с признаниями в любви на облупленных дощечках. Сбился со счёта входящих и выходящих жильцов. Каждое лицо, на которое неизменно с надеждой смотрел Дима, приносило только разочарование. Едва ли на следующий день он вспомнит хоть кого-то – люди смешались в многоликое существо. Объединял их лишь любопытный, внимательный взгляд. Словно Дима был диковинной новинкой в зоопарке, куда все пришли на него посмотреть. Становилось тошно.       – Ну точно наркоман какой-то! Того и гляди окочурится прямо здесь, как Зинка два года назад на этой самой лавке, – причитала старуха, сидящая в компании других сторожил двора. Свой враждебный настрой она и не думала скрывать. Напротив – явно надеялась, что её слова услышит Дима и постыдится.       – С самого утра тут околачивается. Ещё в начале дня этого видела, когда с поликлиники возвращалась. Он тогда ещё круги нарезал вокруг дома, видать, искал чего.       – Ну и молодёжь пошла! – встряла в разговор третья, скрипя противным голосом. – Может, милицию вызвать? Уж они ему найдут управу. Оборванцу этакому. Распоясались совсем! Ни стыда, ни совести!       – А вдруг маньяк караулящий? Ужас-то какой! За Галькой из третьего ходил такой – откачали потом еле-еле её. Кошмар!       Ужасно хотелось спать, поэтому доносившиеся обрывки предложений в голове не задерживались, не ранили, не забирались под корку ледяной брони. Тонкая верхняя одежда больше не грела – лишь сохраняла оставшееся когда-то тепло. Организм сбоил. Желание уснуть прямо на лавочке, лишь бы не замёрзнуть окончательно, было настолько привлекательным, что даже жгучий мороз не казался таким уж и страшным. Дима боролся, однако с каждой секундой веки становились всё тяжелее и тяжелее. Моргал он медленно, надолго оставляя глаза закрытыми, но распахивал их каждый раз, когда слышал уже ставший привычным за день звук открывающейся, чуь поскрипывающей двери. Словно собака Павлова ждущая своих хозяев, Дима оживал от писка домофона.       Маленькая девочка с любящими родителями, пара пенсионеров с тросточками, весёлые подростки, с задорным смехом входящие в подъезд – всё слилось в один нескончаемый посторонний шум. Кажется, он уже даже по шагам а лестнице мог определить следующего выходящего из дома жильца. Но не было среди них того, кто так был нужен Диме.       Серёжа. Придёт, он обязательно придёт, только нужно набраться терпения. И не уснуть, главное, не уснуть.       Холодный ветер обдувал сухие, покрывшиеся коркой щёки. Ладони немели даже в карманах, а из-за тонких летних кроссовок пальцы ног к вечеру превратились в льдышку. Хорошо, что тучи на небе сжалились над ним, не выдав порцию снега в добавок – тогда бы Дима уж точно быстро превратился бы в снеговика.       Нужно встать, походить, согреться, но тело словно кандалами стало приковано к земле.       Снился отец. Холод возвращал самые неприятные воспоминания жизни. Такие, где на душе не было покоя, а в груди не было места теплу. Вот они снова кричат друг на друга, плюют на уважение, задевают за больное. Отец, чуть ли не прорывая кожу, цепляется за плечи и трясёт, надеясь выдернуть из него всю юношескую дурь. А потом – влепленная больная пощёчина. Адская боль. Фантомное жжение пронзает щёку. Дима открывает глаза и с трудом фокусируется на лице перед ним.       – Живой, надо же, – говорит Серёжа с явным облегчением. Его руки лежал на плечах Димы, пытаясь удержать окоченевшее тело в ровном положении. – Что ты тут делаешь, придурок?       – Дышу свежим воздухом, а ты не понял? – задирается Дима. Он предвидел этот вопрос, поэтому ответ подготовил заранее. Хотя в условиях обморожения шутка звучит скорее вымученной, а сам он выглядит жалко. Обветренные губы потрескались. На языке всё ещё остался металлический привкус крови.       – В десяти метрах от мусорки, конечно. Оставить бы тебя здесь, дальше «гулять», – последнее слово прозвучало крайне пренебрежительно.       Но несмотря на вполне различимую злобу, Серёжа рывком поднимает друга со скамейки и, придерживая за талию, ведёт к подъезду.       – Серёжа! Ну что ж ты с кем попало водишься?! Он же наркоман! Посмотри какие глаза краснющие, посмотри, как он выглядит! Ты же ж у нас такой хороший мальчик… – старуха недовольно качает головой, явно переживая за узкий круг общения соседа.       Нотации Серёжа прерывает сразу же:       – Он не кто попало. Он мой друг, – Матвиенко не собирался любезничать с пенсионерками, которые считали нужным лезть в его жизнь. Слова прозвучали резко и грубо, но Дима не смог сдержать улыбку. Хотя, если смотреть со стороны, в ней легко можно было различить что-то истерическое и отчасти безумное. Он дождался его, дождался! Или это всего лишь очередной его бредовый сон, с помощью которого организм не даёт ему окончательно умереть от холода?       В подъезде было так тепло, что Дима готов был прижаться к стене рядом с батареей. Однако Серёжа героически втаскивает его на первый этаж, перенеся на себя практически весь вес тела. В лифт Матвиенко толкает его ещё грубее, живо прижав рукой к стене, чтобы тот не успел скатиться вниз на трясущихся ногах.       – Выглядишь так, будто ты меня не рад видеть, – Дима с трудом улыбается, но сразу теряет и тень своего озорства, увидев весь спектр недовольства на лице друга. – А я, между прочим, почти дождался тебя из тюрьмы, – слова сами вырываются изо рта. Диме, не отдавая себе отчёта, лишь хотелось вызвать улыбку друга. Только вот эта фраза произвела совершенно не тот эффект.       – У тебя температура или ты совсем отморозок? – Дима сразу же чувствует образовавшееся на ешее давление – Серёжа плотно стискивает ворот куртки в кулаке. – Лучше закрой рот или я верну тебя туда, откуда забрал: к твоим подружкам пенсионного возраста.       Предупреждение действует отрезвляюще, поэтому Дима приберегает свой сарказм для более подходящего случая. Молча они выходят из лифта, молча проходят в квартиру, где на пороге кружится уже знакомая трёхцветная кошка. Она не обращает внимания на незваного гостя, тут же прыгая на руки хозяину, с громким мурчанием утыкаясь тому в лицо. Серёжа казался таким счастливым рядом с ней. Его улыбка согревала лучше, чем окружающее тепло.       – Чего ты встал на пороге? Проходи давай, – командует Серёжа, не отвлекаясь от почёсывания кошки за ушком.       – В прошлый раз мы сидели в подъезде, – Дима пожимает плечами и проходит внутрь.       Красные, едва сгибающиеся пальцы не могли нащупать собачку – расстегнуть куртку самостоятельно Дима был не в состоянии. За безуспешными потугами Серёжа наблюдает с особым вниманием. Немое осуждение со стороны друга пробегает по спине вместе с мурашками. Спустя полминуты мучений со вздохом Матвиенко поднимается с корточек, подходит вплотную, горячими ладонями опуская ледяные руки вниз, и рывком открывает молнию. Взгляды встречаются: благодарность сталкивается с чем-то холодным, неуютным, прячущимся в глазах напротив.       – Согрей руки под водой, пока я ставлю чайник, – Серёжа говорит тише. От командного тона остались только воспоминания, заставляющие ёжится. – Иди давай, иди, – он подталкивает Диму к санузлу, а сам идёт на кухню, увлекая за собой пушистую подругу. – Надеюсь, тебя, дурака, не нужно учить, что сначала под холодную воду руки опускаешь?       – Угу, – бурчит Дима, отправляясь к раковине шаркающей походкой.       Из вежливости он старается не глазеть по сторонам, хотя некоторые довольно умилительные предметы декора не скрываются от его внимания: ключница, прибитая у входной двери, поверх которой торчала фотография хмурого Серёжи лет тринадцати и его, как предположил Позов, мамы; в санузле же улыбку вызывают крючки, выполненные в виде котов, на хвостах которых держались полотенца.       Общий уют сохраняется и на кухне. Серёжа уже успел поставить на стол две одинаковые кружки из чайного сервиса, а на блюдца выложить немыслимое количество различных сладостей: там были и порционные печенья, и вафли, и конфеты с шоколадками – набор человека, которого не беспокоит стоимость приёма стоматолога. Дима аккуратно присаживается на край стула, сложа руки в замок, и украдкой наблюдает за повёрнутым к нему спиной другом. Тот продолжает ласкать соскучившуюся кошку, поэтому в комнате, помимо почти закипевшей бурлящей воды в чайнике, ещё слышится маленькое тракторное тарахтение.       – Она скучала по тебе, – позволяет себе отметить Дима довольно тихо. – И не только она, – добавляет почти шёпотом.       Серёжа замирает на месте. Только голова качается из стороны в сторону, будто тот пытался отрицать этот очевидный факт.       – Я за это время понял, что без тебя… – Дима, задумавшись, опускает взгляд на пальцы, на которых от волнения неосознанно оторвал заусенцы и по которым теперь вниз струилась ручейками кровь.       Чайник закипает, и по кухне разносится громкий свист. Серёжа не торопится снимать его с огня. Напряжение растёт с каждой секундой.       – Заткнись, ладно? – бросает Матвиенко, оборачиваясь через плечо. Резко он поднимается с корточек, выключает газ, торопливо вливает воду в заварочный чайник и с грохотом, от которого Дима невольно вздрагивает, ставит его на стол. Всё его обычное спокойствие сходит на нет. Видимо, внезапные откровения Димы возымели нервирующий эффект. – Угощайся. Займи свой рот чем-то более полезным, чем сопливые рассказы о чувствах, – Серёжа заканчивает с гостеприимством с вполне читаемой угрозой в глазах и тоне.       Горячая жидкость приятно согревает в желудок. Дима глотает чай, как проглотил резкий выпад друга. Им двоим стоило бы успокоиться. Серёжа сбито дышит, сверля одну точку суровым взглядом. В его ладонях чудом не лопнул хрупкий фарфор. Благо, допив ароматный чай, он вымывает кружку и, промокнув лицо холодной водой, направляется в коридор, роняя перед этим:       – Когда допьешь, иди в дальнюю комнату справа. Ничего убирать не надо. И посуду тоже не мой.       С этими словами он оставляет Диму один на один с путанными мыслями и глупыми догадками о поведении друга. Любопытство не покидало. Вопреки опасениям за своё здоровье, ему чертовки хотелось разузнать, почему Серёжа теряет почву из-под ног. Лишить Матвиенко привычного спокойствия – это, пожалуй, достижение, которое Дима может записать себе в чек-лист. А, главное, ну что такого он сказал? В какой-то степени это не по-мужски, но и не у каждого мужчины друг чуть ли не садится в тюрьму. Позов лишь хотел подчеркнуть, что за время общения они довольно сильно сблизились, поэтому предыдущие дни ему было, мягко скажем, тяжело. Разве есть в этом что-то постыдное? Пожалуй, Антон бы таким откровениям только обрадовался, но Серёжа оказался неприрученным диким зверем, который стремился откусить протянутую руку.       Оставив догадки, Дима отправляется в указанную комнату. Переступив порог, он открывает для себя мир Серёжиного подросткового пространства. Чистота и аккуратность помещения уже не удивляют: общение с Матвиенко показало, что не стоит придерживаться стереотипов и судить по обложке. Не успевает Дима осмотреться как следует, ему в лицо прилетает мягкий плед.       – Дрожишь, как осина на ветру. Не хватало ещё заболеть по своей же тупости. В наказание за это я привяжу тебя к кровати и буду через воронку поить лекарствами, – Серёжа толкает Диму на двуспальную кровать. Приземление было мягким, хотя во время неожиданного падения сердце ушло в пятки. Или это от столь быстрого изменения настроения друга?       – Серёж, это совсем необязательно, – бубнит Дима, срывая с лица покрывало. Было приятно вновь увидеть мягкий свет ночника, который озарял солнцем уже более спокойного Серёжу.       – Самый большой фанат поспорить, – фыркает тот в ответ, однако совершенно незлобно. Казалось, что Матвиенко едва сдерживает улыбку, глядя на то, как нелепо ворочается на кровати Дима, наполовину укрытый бежевым пледом.       – Это я к тому, что с твоих рук могу выпить даже яд. Так что ни воронка, ни связывания не понадобятся, если это, конечно, не твои фетиши. А то с твоими скелетами в шкафах я ещё до конца не познакомился, – Диме нравилась шутливая манера разговора. В одночасье настроение Матвиенко поменялось: на кухне он хотел крушить, а сейчас не прочь отпустить пару шуток. Шуток же? В его первых словах решительности было хоть отбавляй.       – Ну вот, уже началась лихорадка, – Серёжа прикладывает руку к его лбу, нависая сверху. Дима всей спиной вжимается в матрас, желая провалиться под кровать. Температуры он не ощущал, зато прилив стыда с кровью в щеках почувствовал в то же мгновение, когда рука друга легла ему на лицо.       – У меня даже нет температуры, иначе это бы походило на дурацкий дешёвый бульварный роман. А потом бы ты кормил меня с ложки…       – Я бы позвонил твоим родителям, а они пусть делают с тобой, что хотят. Хоть через капельницу кормят, – Серёжа разбивает все романтические представления, вставая опять на пол, оставляя на лбу лишь тень своего прикосновения. Лёгкая тоска кольнула где-то в сердце Димы. Он искренне надеялся, что на его лице это никак не отразится. Но на всякий случай прячет половину лица под плед.       Внимательным взглядом Дима провожает Серёжу, прогуливающегося по комнате. Тот не может найти себе место, снова погрузившись в обеспокоенно-печальные думы. Силуэт так и маячит перед глазами, пока он не решается остановиться, повернуться корпусом к кровати и спросить:       – Откуда ты знал, что я сегодня вернусь?       – По закону тебя могли держать не больше сорока восьми часов. Я знаю, я обществознание учил, – Дима предпочёл не говорить о том, что мама потерпевшего забрала заявление после разговора с мамой Позова. – Всё же будет хорошо?       – Смотря что считать хорошим, – Серёжа присаживается на край кровати, едва не кладя руку на ноги Диме, как это бывает в киношных больничных сценах, но вовремя передумывает, оставляя ладонь на своём колене. – Заявление забрали, но у всего есть последствия. И, знаешь, сомневаюсь, что после этого кругом будут пони, какающие радугой, и сладкая вата вместо облаков. Я буду на прицеле. Для органов, для Ромы с Мишей, для всей чёртовой школы. И ты будешь, – Серёжа поспешно отводит глаза. Голос его звучит слишком напугано, когда он говорит последнюю фразу.       – Это поэтому ты пытаешься меня вечно оттолкнуть? – Дима поднимает корпус, обнимая согнутые в коленях ноги, укладывая на них голову. Внимательного взгляда с друга он не спускал. Глядел, стараясь уловить каждую эмоцию, пусть даже теперь Серёжа выглядел печально. – Забей. Я могу о себе позаботиться. Перестань брать на себя ответственность, которую на тебя никто не взваливал. Твоё желание опекать всех – лишь желание, но не необходимость. Я не знаю какие у тебя психологические травмы, что ты так трясёшься над этим, взваливаешь на плечи то, что не должен, но могу сказать так: хоть ты лопни, а я останусь с тобой. Хочешь угрожай мне, а я уже в твоей кровати, так что мне плевать, – заканчивает Позов с привычным сарказмом, лишь бы не оставлять после себя послевкусие философии. В этом силён Серёжа – не он.       Молчание затягивается, но Дима не чувствует дискомфорт. Он позволяет Серёже провести глубокий анализ в дебрях израненной души и готов ждать столько, сколько потребуется.       – Ты живёшь в мире, где апогей твоих проблем – семейная драма и буллинг в школе, – Серёжа поворачивает голову и встречается с ним взглядом. – Это приносит немалую боль, знаю, но ты должен понимать, что мои проблемы они… – он аккуратничает, стараясь подобрать нужные слова, – они другого характера. Я не хочу втягивать тебя в криминальные истории, Дим, – Матвиенко печально пожимает плечами.       – Расскажи, что мне угрожает, и я буду вести себя аккуратнее, но тебя не оставлю, – Дима ближе пододвигается к Серёже, желая положить руку ему на ноги, но останавливает себя.       – Я уже довольно долго общаюсь с тобой, чтобы понять, что ты провокатор, который частенько не держит язык за зубами, – Серёжа качает головой, пока его взгляд скользит по израненному лицу напротив. – Может, я слишком сильно тобой дорожу, чтобы без задней мысли посвятить тебя в это? – он не подтверждал своё предположение, но прозвучало оно довольно искренне и серьёзно, чтобы не быть правдой.       – Обещаю тебе, – Дима берёт ладони Серёжи в свои, застав в глазах того смятение. – Я не буду лезть на рожон. Если ты расскажешь мне хоть часть того, что тебя тревожит, я буду спокойнее и аккуратнее. Прошу, Серёж, ты и представить не можешь, как я сходил с ума все дни без тебя. Перебирал в голове худшие исходы, не представляя чего ожидать. Я… Я…       Вместо различных громких признаний, вертевшихся на языке, Дима бурчит в ладонь, которую Серёжа вовремя положил ему на губы. И, пожалуй, тут оставалось его только поблагодарить: точка невозврата не случилась.       – Тебе нужно отдохнуть, – без тени привычной грубости говорит Серёжа, не убирая ладони со рта. Жест выглядел так, будто парень не принимал возражений. – У меня для тебя будет грустная сказочка на ночь. Про колобка, который не смог удрать от лисы, – на каждое слово Серёжа всё ниже опускает корпус Димы, возвращая того головой на подушку.       Когда Серёжа замечает в глазах Димы интерес, он медленно убирает руку с губ. Тот не говорит ни слова, боясь спугнуть историю, которую так долго клянчил. И Позов погружается в то, что можно было назвать тру краймом: бандитское советское время, во время которого его отец связался со страшной группировкой, истории о выкидышах и абортах, домашнем насилии, о спасении матери от отцовского ножа, о голых ногах Серёжи зимой, когда пьяный отец выгнал их из дома, о горящей машине и о том, что все долги убитого на его глазах отца легли на плечи с тринадцати лет.       Сны после таких рассказов были беспокойные, но Серёжа был рядом. Серёжа, который не по своей воле тонет в болоте криминала и хочет лишь того, чтоб никто больше не страдал.