Венец вечности

      Она закрывает глаза. Отчётливо слышит стук его безукоризненно начищенных ботинок при столкновении подошв с дорогим паркетом. Сегодня он пренебрёг своей обычной принципиальностью: не снял обувь при входе в её квартиру. Усмешка трогает уголки губ, стоит ей представить, как приятно будет напоминать ему об этом обстоятельстве, пусть даже сама каждый раз махает руками, бесконечно сообщая, что стягивать ботинки совершенно не обязательно. Знаменательно уже то, что её вековой знакомец сегодня так игнорирует собственные установки.       Он замирает в нескольких шагах от балконной двери, наверняка его глаза сейчас изучают открытую спину девушки, вдыхающей ночной воздух Нью-Йорка. Острые лопатки, натягивающие и без того тонкую белоснежную кожу, этим вечером свободны от ткани платья и совсем не прочь приковывать к себе взгляды.       — Ты сегодня так резок, дорогой змей, — Фурина не оборачивается, продолжая рассматривать мерцающие огни мегаполиса, но улавливая чувствительным слухом каждое сокращение чужого сердца. — Так просто вторгаешься в жилище беззащитной леди, топчешь её, между прочим дорогие, ковры, а потом так тяжело дышишь за спиной, причём исключительно молча.       Напускное веселье в голосе маскирует внутренний холодок от такой резкой перемены. Будь это кто угодно другой, но когда это касается него...       — Беззащитной ты никогда не была, Фурина, — парирует, — взять хотя бы то, что тебе хватит одного движения, чтобы обезглавить меня.       Не врёт. Он бы наверняка уцелел благодаря отточенным веками драконьим инстинктам, но любой другой — не жилец. Хрупкая дама не так проста, какой хочет казаться, ведь являет собой наследие древнего вампирского рода.       — А что до всего остального, — мужчина делает едва различимую паузу, — я сегодня не с визитом. Со срочной просьбой.       Фурина в удивлении оборачивается. Нёвиллет? С прошением? К ней? Всё вместе это звучит дико, несуразно, будто дурной розыгрыш или начало несмешного анекдота. Внимательный взгляд подмечает тени, залегшие под его лихорадочно блестящими глазами. Его сердце неистово колотится на протяжении всего диалога, мешая вампирше сосредоточиться на судорожном дыхании, перейти к изучению запаха... Привычного одеколона как не бывало! От знакомых ноток зелёного чая и мяты остаётся только воспоминание.       — Нёвиллет, — она обеспокоенно взывает к нему, мигом теряя всю свою напускную легкомысленность, — что случилось? Ты ночевал не у себя дома?       — Когда ты последний раз пила? — пропускает мимо своих драконьих ушей все её нервные распросы.       — Вчера, — Фурина негодующе хмурится, — но это никакого отношения к делу не имеет! Ты не можешь так запросто меня игнорировать! Нёвиллет, отвечай немедленно!       Он подаётся вперёд, дистанция между ними стремительно уменьшается. Настолько, что биение его сердца заставляет девушку невольно считать удары.       Раз, два, три, четыре, пять...       — Фурина, я вынужден умолять тебя, — она не понимает, в какой момент диалог переходит в шёпот, — укуси меня.       ...десят, пятьдесят один, пятьдесят два...       — Ты выжил из ума?       — Ещё нет, пока нет. Сейчас я как никогда трезв. Ты ведь упоминала об этом прежде... Вот он я! Возьми!       ...девяносто пять...       — Ты пугаешь меня, дракон, — Фурина обеспокоенно косится на его ладони, сжимающие её предплечья, свободные от ткани перчаток. — Немедленно убери руки, прийди в себя сейчас же! Что на тебя нашло? Я шутила, ты прекрасно это знаешь!       Он единственный знакомый ей дракон. Вполне закономерно, что игривые предложения лечь под её клыки поступают каждый раз, что они прощаются, и каждый раз, что они приветствуют друг друга.       Его сердцебиение учащённое, вампирский слух позволяет дойти в подсчёте до девяноста семи. Может, драконьи особенности. А может — очередной повод обеспокоиться его состоянием.       Нёвиллет несколько раз моргает, прежде, чем осознать, что его хватка на чужих руках превышает допустимое в рамках вежливости обращение с девушками. Он чуть ослабляет пальцы, впивающиеся в бледную кожу так, будто когти желают высечь под ней свои инициалы. Завороженно наблюдает, как места касаний отвечают на грубое обращение прежней фарфоровой бледностью. Вампирское тело не покрывается синяками от растерявшего почтительность дракона. Впрочем, это совпадает с её постоянными утверждениями, что лишь она из всех его знакомых способна выдержать каждую частичку его силы, принять его любого, быть с ним каждый день из тягучей вечности.       Нёвиллет внезапно отходит на шаг, но лишь затем, чтобы сорвать с себя укороченный пиджак. Фурина с удивлением следит за тем, как довольно дорогая модная вещица небрежно летит на её паркет. Стукают о пол пуговицы, заглушенные тканью. Мужчина перед ней, кажется, теряет рассудок прямо на глазах.       — Нёвиллет, что ты, тьма тебя подери, делаешь? — зрелище девушку не впечатляет, пусть его выбор одежды приятно удивляет наличием жилета с глубоким вырезом, кажущимся оттого под пиджаком чем-то сродни корсету.       Его глаза сверкают в полутьме, напоминая о своём необычном цвете чароита. Пуговицы рубашки поддаются воле хозяина, обнажающего шею в приглашающем жесте.       — А на что это похоже? — дракон цепляет пальцем нить жемчуга, оттягивая, предоставляя взгляду вампирши честь пробежаться по разлетающимся ключицам. — Предлагаю себя. Настолько унизительно, как могу. Удовлетворяю твоё самолюбие, прошу для себя взамен один укус.       Открытая ночному воздуху спина Фурины покрывается мурашками. Она и сама не может сказать, каким находит разыгрывающееся на глазах зрелище: ужасающим или дьявольски чарующим? Что-то при виде этого мужчины, изящно откинувшего голову назад, трепещет внутри, отчаянно рвётся наружу, срывает оковы самообладания. Нёвиллет не в себе, и какая-то часть девушки мечтает воспользоваться этим обстоятельством себе во благо. Каковы будут ощущения, если она позволит себе прильнуть к его шее, пройтись губами вдоль ключиц, оставляя тёмный, винно-красный след помады, прикоснуться на пробу языком к тёплой коже, услышать в ответ чужое прерывистое дыхание? Фурина дрожит всем телом, пусть и невосприимчива к холодной ночи.       Она не может позволить себе. Нёвиллет её знакомый. Друг? Не так часто встречаются среди вечных достойные представители. Каждый коротает бесконечность по-своему. Он же остаётся одинаково глух и к соблазнам, и к настойчивым увещеваниям вампирши отказаться от своей увлечённости людьми. Дракон находит в них что-то занимательные. Очаровательное? Быть может, даже благородное. Это нечто из раза в раз становится причиной, по которой они ссорятся. Или, скорее, препираются, словесно проходятся друг по другу, чтобы разойтись на десяток лет, прекрасно зная, что ничего в себе не изменят и сойдутся вновь в плавании по вечности. Нёвиллет считает Фурину гордячкой, выплёвывает ей в лицо обвинения в трусости из-за неспособности открыть сердце людям. Она не остаётся в долгу, напоминает, что знает причину подозрительно зачастивших дождей: видимо, одна её знакомая ящерица не учится на ошибках и продолжает измерять свою жизнь отрезками из чужих. Уже по обыкновению, очередные прекрасные древние вазы и драгоценные образцы искусства разбиваются о пол, стоит только дракону покинуть её обитель. Фурина не может оставаться глухой к его словам, но раз в недолговечность она пытается пресечь его боль на корню и вновь. Вновь остаётся одна, в осколках, с горечью на губах от неозвученных признаний.       — Я не трону тебя, — взгляд вампирши прикован к решительности в его лице. — Если ты не понял, что это всё были шутки. Напоминаю, вместе с моим укусом ты получишь в кровь какое-то количество яда вампира. Он сильнее, чем наркотик, милый змей. Пусть и лестно, что ты станешь зависим от меня, но обречь создание вечности на такие муки? Ты слишком дорог моему сердцу, чтобы так легко тебя потерять.       Пальцы Нёвиллета нервно перебирают жемчужины прежде, чем он наконец произносит:       — Я был бы не против, если бы зависимость от тебя смогла перекрыть всё, что я сейчас испытываю.       Фурина понимающе склоняет голову, приглашая пройти на балкон. Ему не нужно больше ничего говорить, она верно истолковывает суть: смертные. Знает вдоль и поперёк, как он любит брать в подопечные кого-то выдающегося, смотреть, как затем меняется мир. Их идеи, их энергия, их неутомимая жажда жизни — всё это увлекает Нёвиллета. На его же беду.       — Что случилось с ним? Ну или с ней? — вампирша спрашивает, искоса глядя на его устремлённые к ночному городу драконьи зрачки.       — Вчера вечером, — впервые за их встречу он позволяет себе обыкновенную усталость, а не напускную отстранённость или искрящееся безумие, — его нашли в квартире с простреленной головой. Рабочая версия: ограбление. Хотя на допросе выдвигали кучу глупостей, начиная от ревнивой любовницы и заканчивая конкурентами из другой компании, которым понадобилось проникнуть в лабораторию, где он работал. Меня, конечно, продержали всю ночь в участке, всё-таки я последний, кто видел его живым. Весь день после потратил на то, чтобы позаботиться о его семье. Сколько бы лет ни минуло, я всё равно... поражаюсь несправедливости жизни. Как она ускользает сквозь пальцы тех, кто заслуживает её больше бессмертных.       Фурина обеспокоенно поднимает взгляд к небесам, но не замечает туч. Горько усмехается: он привык к этому размышлению, оно больше не способно заставить его душу плакать, лишь терзаться от невозможности найти ответ.       — Но моё сердце лишь сжалось в ответ на смерть, — он продолжает, — не разбилось, как обыкновенно бывало. Я предположил, что перестал чувствовать. Потому пришёл к тебе.       — Яд не лучшая идея найти чувства, — справедливо подмечает вампирша.       — Не яд, — мягко поправляет, — ты. Девушка стоит к нему вполборота, но сорвавшиеся в ночную глубину слова заставляют развернуться всем телом. Она всё верно слышит? Явный вопрос в её взгляде вызывает у него усмешку:       — Только рядом с тобой я чувствую себя иначе, чем с другими. Даже если это очередная ссора, я реагирую слишком остро, слишком глубоко, слишком сильно. Всё так быстро переходит грань личного. Каждый раз я проклинаю твою правоту, ухожу, не оглядываясь. Потому что если посмотрю назад, обязательно вернусь. Я видел, как вампиры пьют кровь. Подумал, что, если ты сама раз за разом предлагаешь мне нечто столь интимное, это возможность воспользоваться, что-то почувствовать.       — Называй вещи своими именами, Нёвиллет, — губы Фурины растягиваются в довольной улыбке, — тебе просто надоело держать меня в статусе друга. Четыре века знакомства ты наконец счёл приемлемыми для того, чтобы предложить общение в постели.       Прежде, чем он успевает неуверенно нахмуриться, девушка аккуратно обхватывает ледяными пальчиками его подбородок. Вторая её рука ложится на широкую мужскую грудь, скользит вверх, к расстёгнутым пуговицам рубашки. Глаза Нёвиллета широко раскрыты, он не рискует даже шелохнуться, стараясь запомнить каждое движение. Фурина улыбается: гордый дракон никогда прежде не был настолько согласен с любыми её действиями.       — Вроде ты у нас знаток смертных, их чувств, — вампирша выдыхает, заставляя наклониться к ней, — неужели не довелось влюбиться? Или, скажем, наблюдать за этим?       Она довольно замечает, как складочка раздражения намечается между его бровями. Мужчина шепчет, прикрывая хрипотцой возмущение:       — Но я мало что смыслю в чувствах бессмертных. Моё единственное увлечение, схожее с любовью смертных, сегодня впервые касается меня так, как я бы хотел.       — Тогда возможно тебе бы стоило попросить раньше.       Фурина мягко целует кожу под нитью жемчуга, наслаждается абсолютно сбитым с толку Нёвиллетом. О, нет, она остаётся верна своему слову: не собирается кусать его. Есть множество различных способов заставить его сердце трепетать. То, что оно становится глухо к потерям, совсем не означает, что чувства притупились, что он теряет всё связывающее его с людьми, приближаясь к безжалостным вечным созданиям. Нёвиллет всё ещё лучший из бессмертных существ. Чище, светлее каждого из живущих. Фурина старше лишь на сотню лет, но несмотря на это чувствует, что глубоко заворожена красотой его души. Побуждений, устремлений. Кому-то вроде неё никогда не суждено приблизиться к нему, отчего же глупый дракон вновь выбирает возвращение? А сейчас и вовсе позволяет вампирше беспорядочные поцелуи по всей шее, мягко касается губами костяшек её пальцев в почтительном жесте.       — Фурина, ты, — о, наверняка чувствует обжигающие капли в контрасте с ледяными губами, — плачешь?       — Замолчи, — она не позволяет ему вглядеться в лицо. — Просто молчи. Среди всей вечности ты выбрал меня. Пожалуйста, дай совсем непрезентабельно и мелочно порадоваться этому.       Мужчина молча кладёт руку на её талию, притягивая к себе в объятия. Кажется, он понимает. Ведь бесконечно ищет утешение в людских историях, образцы смелости, пути вдохновения. Что-нибудь, что позволит сжать запястье его милой Фурины, даже если мгновением позже она ответит ему отвращением. Только смертным, в отличие от них, не предоставлена вся вечность, потому драгоценный момент признания занимает не одну сотню лет.