Циферблат

      — Уилл, нарисуй мне циферблат, с цифрами. Большая стрелка - минуты, маленькая - часы.       — Зачем? — отвожу взгляд всё дальше от твоих карих глаз, не хочу их видеть. Ничего не хочу видеть, пространство распадается на снежинки и я таю, как смешанный с грязью снеговик в середине марта.       Ты протягиваешь мне блокнот с чёрной ручкой, чьи чернила тускло блестят в приглушенном свете ламп, больше похожих на свечи. Свечи, которые ты поставишь за мой упокой, так как мне сейчас не до мыслей о жизни, во мне не остаётся ни грамма, ни секунды жизни, о которой я мог бы задуматься. Но я думаю о том, что фотоны подозрительно стройно и ярко складываются в подобие нимба за твоей головой. Мне надо перестать думать, на совсем, обо всём.       — Упражнение. Сосредоточься на настоящем моменте. Постоянно думай где ты. И когда.       На этих словах я заторможенно отвлекаюсь от созерцания расслабленного, но даже (тем более?) сейчас выглядящего властно тебя, на шершавый лист бумаги и ручку. Что надо было сделать?       Ах да.       Точно.       Циферблат.       Совсем голова дырявая стала, разум словно вытекает из прокушенного насквозь черепа вместе с бодростью, затекает тебе за воротник выглаженной рубашки, заползает тебе в поры и ты вдыхаешь подтаявшую кашицу моего некогда гениального интеллекта. В этом состоял твой замысел, не так ли?       Хочу нормально спать по ночам, но Санта Клаус не придёт и не подарит мне здоровый, полноценный сон, как бы я не просил. Но вместо Санты есть доктор Лектер, восседающий, как золотая статуя Зевса - как будто не здесь и сейчас, а в далеких воспоминаниях. Я тебя не знаю, но я о тебе помню, и помню подозрительно хорошо для человека, чем мозг представляет из себя смешное подобие исколотого поля для дартс. Своим острым взглядом ты, прицелившись, кидаешь дротик так, что он, словно гвоздь в крышке гроба, хоронит меня досадно преждевременно. Я даже твой циферблат нарисовать не успел.       — Семь шестнадцать вечера.       Кстати о нём: начинаю выводить на бумаге неровный круг. Такие расползаются по пленке остывшего молока моего сознания, когда ты пытаешься в него нырнуть. Зачем ты это делаешь, ты и так уже находишься на самом дне, зачем ты вновь пытаешься проникнуть внутрь? Жертве не важно то, что ты находишься внутри, её мысли остановились ещё на том моменте, когда ты возымел дерзость проникнуть в её нутро. Ты меня насилуешь и входишь каждый раз, как первый, при этом приговаривая, что это для моего же блага, что ты меня любишь таким способом. Не верю ни единому слову, божьими коровками слетающими с твоих губ, у них тоже от Бога одно только название.       И нимб, замыкающийся в неровный круг только что дорисованного циферблата.       Теперь цифры, их всего двенадцать.       Это ведь немного, всего лишь краткий отсчёт от одного до двенадцати, который превращает часы в часовую бомбу, которая не взорвётся, дойдя до последнего числа, а лишь приготовится к взрыву и детонирует лишь тогда, когда будешь к этому готов ты. Ты же не собираешься играть в сопёра, не так ли, доктор Лектер ? Ты наверняка потрудишься обезопасить себя перед тем, как пытатся обезвредить меня, потому что я сам - одна сплошная нестабильная бомба, и я наивно надеюсь на то, что моей мощи хватит, чтобы порвать ткань твоего пиджака. На кожу не надеюсь, не думаю, что смогу потревожить сталь.       — Я в Балтиморе, Мэриленд.       Так вот, цифры: в голове мерно раздается тиканье настенных часов, но я не могу понять, почему они вдруг стали идти медленней? Мгновения взяли передышку и больше не бегут, а спокойно прогуливаются под твоим чутким взором. Ты за ними присматриваешь, не позволяя разогнаться и раздавить меня. Зря ты это делаешь, только оттягиваешь момент, когда они растопчут меня и мой содрогающийся внутренний мир.       А потом через меня прорастут грибы, и ты их соберешь и положишь а суп.       Надеюсь, ты им отравишься.       Тик-так, тик-так, белый кролик снова опаздывает и спешит нарисовать циферки, выстраивая их в нестройный круг, вписывая в окружность. Начинаю считать, как Алана читала ту книгу Эбигейл — бедняжка тогда ещё лежала в больнице, под впечатлением от того, какую нечеловеческую истину скрывал от неё её отец, в чью тушу я всадил с десяток пуль, и они застряли в его умирающем теле так же, как он в последствии застрял в моих снах и галлюцинациях, — так мерно и со знанием дела, как шеф-повар, в строгом порядке добавляющий ингредиенты в блюдо, она читала скрупулёзно сложенные слова в смыслы. Как я сейчас набираю код из двенадцати чисел, как какой-то взломщик из фильма, заведомо зная, что он не верный, не ведая, в какой тени почти неосвещённого помещения может скрываться ошибка, но ведь попытка не пытка и меня, и того воображаемого взломщика все равно не станет.       Перед глазами плывёт твой нимб, как дорожные фонари при тяжелом астигматизме, и мне на долю мгновения кажется, что он выглядит как одна не перегоревшая фара машины, которая на полной скорости несётся по ночному, мокрому от дождя шоссе прямо на меня, без малейшего шанса затормозить или свернуть с дороги.       — Меня зовут Уилл Грэм.       И ровно в двенадцать написанных от руки часов меня похоронят, и этот же свет, состоящих из этих же фотонов, будет полыхать над поставленными за спокойствие моей души свечами в церкви. Их световые лучи превращаются в две заточенных Аполлоновых стрелы, смотрящих в разные стороны циферблата, но обе направленные в самое нутро моего гниющего Я, больше похожего на забытый в углу холодильника йогурт, чем на нечто, принадлежащие человеку. Ты даже не успеваешь заскучать за это время, как я наворачиваю круги вокруг разбитых хрустальных мыслей, и я понимаю тебя настолько, что наши мысли сплетаются в один плотный комок ниток одного цвета, но разных оттенков, которые невозможно различить при настоящем освещении.       Ты как затаившаяся в высокой траве змея, а я мышь. Ты меня съедаешь целиком, не поперхнувшись длинным хвостом или колкой шерстью. Хотя нет, это не в твоем духе, ибо ты меня не съедаешь, а выедаешь, берёшь заточенный нож и снимаешь с меня кожу, как с запечённого яблока, оставляя на ней кусочки моей размякшей плоти. А потом нежно слизываешь прямо с изнанки скальпа и смакуешь каждую застрявшую там каплю крови. Наконец проглатываешь, и я обретаю покой в глубине твоих кишок. Тут мягко и спокойно, как и в твоём кабинете. Кажется, будто находясь в нём, я бронирую себе место в твоём пищеварительном тракте, а ты любезно отдаешь мне ключи, сидя за ресепшеном и улыбаясь той же успокаивающей улыбкой, что и сейчас. Той же, с которой принимаешь из моей ослабевшей, протянутой к тебе руки с блокнотом и ручкой, и которая стирается, смываемая настороженностью, скрываемой за расслабленностью лицевых мышц, когда ты вглядываешься в рисунок дольше предполагаемого. На что там смотреть, раз у меня и так на лице всё записано, что тебе ещё нужно?       — Напоминание, Уилл. Возможность удержаться в реальности и узнать, что ты жив.