Ради Нокрима

— Почему ты отворачиваешься, Король Нокрима? — со смехом спрашивает Чан Ильсо низким и приятным голосом над его ухом, когда Им Собён пытается подавить отвращение. Чужие пальцы, полные безвкусных дорогих золотых колец с ещё более драгоценными камнями, пробираются под его простые одежды, будто он принадлежит им. Он сжимает веер в свободной руке, упираясь лопатками в стену, смотря куда угодно, но не на это лицо. Безусловно, красивое, пускай и излишне накрашенное, но всё ещё вызывающее у него инстинктивно отвращение. Им Собён проводит языком по своим губам, чувствуя вкус чужой губной помады, и думает, что предпочёл бы вновь захаркать кровью, чем ощущать это. Словно продолжая шахматную партию, которую они вели последние два года, Чан Ильсо играется с ним, медленно снимая верхние одеяния; о, этот ублюдок не спешил закончить. Проведя рукой от шеи до груди, ощущая под собой дрожь — отвращения — он оказал особое внимание соску, теребя его ногтем, будто маленький зверёк изучал интересную находку… …а потом скрутил его, выбивая из Им Собёна приглушённый крик боли. — Кха!.. Ты, ублюдок… Но Чан Ильсо ответил ему лишь улыбкой, в которой так и читалось: ты ничего мне не сделаешь. В отличие от первых минут, когда этот сумасшедший ублюдок играл на нервах Короля Нокрима и оттягивал неминуемое, теперь руки впивались в бледную кожу бёдер, оставляя синяки, выжигая на коже принадлежность этому человеку; пальцы без всякой подготовки вошли в него, и Им Собён ненавидел то, что его тело реагирует на это; в бреду, во время очередной болезни, он будет слышать наяву этот низкий самодовольный голос: — Какая честь иметь в своей постели самого Короля Нокрима. Им Собён ненавидел этот насмешливый тон; ненавидел то, как кончил от пальцев этого ублюдка; ненавидел ощущение входящего в него члена, пока он пытался отдышаться, чувствуя боль… Ради Нокрима.

Он должен это пережить.