Никому.

Унизительно и ужасно. Он, Великое Королевство, просуществовавшее более четырёх веков, и сейчас сидит перед каким то русским, со связанными тугим узлом руками. Слышен голос, мужской, говорящий на чистом, слегка непонятным немцу русском. Некоторые слова попросту отказывались как либо восприниматься. Союз садится перед ним на корточки, с отвратительно хитрым прищуром разглядывая лицо, лицо с мелкой россыпью царапин, с разбитой губой, с очень уставшими, чуть покрасневшими глазами. Он вместе с внуком проиграли. Он понятия не имел где родственник, что с ним, как, наверное, и Рейх. Сам Хардвиг и не знал, за кого он беспокоился больше , но всё перевешивало в сторону внука, его внука, любимого, со сложным характером, но столь доброго с ним. Рука Союза грубо схватила за подбородок, заставляя смотреть на себя, смотреть, с полными ненавистью глазами. Зачем? Ещё больше его унизить? Разве не хватает того, что его связали, чуть ли не поставили на колени? Хоть с его характером, это было почти невыполнимо. —Чего так злимся? Вы ведь сами напали, проиграли, так глупо.. — с наигранным сожалением проговорил русский, вслушиваясь в участившиеся дыхание пленника, сильно нахмуренные брови. Немец ничего не отвечал, да и не собирался, он сделает только хуже, если начнёт говорить. — хочешь обрадую? Кёнигсберг достанется мне. Ты рад? — союзов голос звучал намеренно слащаво, выводя немца из себя только своим тоном. Ещё и, сказать, сердце, буквально отдают Савелию. Кёнигсберг, то, что было немецким испокон веков. Хардвиг лишь качает головой, стараясь отстраниться от руки, даже как то обиженно поджимая губы. Лишь получает звонкую пощёчину, и его вновь хватают. Союз чуть наклоняется, целуя в уголок губ , в линию челюсти. Мерзко. С губ срывается негромкое : "Прекрати", со злобой в голосе. Ни в какую не мог смириться с поражением. Есть и другие способы сломать и подчинить, раз поражения недостаточно. Руки связаны, удобно. Немца чуть приподнимают, перекидывая руки к себе за шею и крепко хватая за талию, поднимая в воздух, разница в росте позволяла. Быстро шагают в сторону зоны, что всё время находилась за спиной Харда. Опрокидывают на что то мягкое, и в голову незамедлительно приходит осознание. И он точно этого не хотел. Руки легко двигаются по его телу, изучая, грубо хватают за талию, чуть приподнимают, растёгивают пуговицы рубашки. Хардвиг не кричит, не зовёт на помощь, лишь упирается руками в союзову грудь, стараясь всем телом вжаться в кровать, жмурится от того, как сильно Савелий давит на рёбра. Руки грубо, по собственнически проходятся вдоль всего торса, чуть надавливая. Звякает пряжка ремня, и немец чувствует, что ремень был снят точно с его брюк, после чего стянули и сами брюки. На русского совершенно не хотелось смотреть, да и не приходилось, он уткнулся куда-то в шею Хардвига, то ли нюхая, то ли что, точно разобрать он не мог, но шибко сильных ощущений не было, так что точно ничего особого с ней не делал. Савелий уже давно разместился меж чужих ног, вжимаясь своим Пахом в чужой, сам же чуть приподнявшись, проводя носом по щеке пленника и приближаясь к его уху, негромко произнося: — чего ты так жмёшься? Я разве могу сделать вам плохо, Пруссия? — в голове тут же бурной рекой потекли воспоминания о том, как Союз был ещё неугомонным ребёнком, и постоянно прятался от отца на балах за фигурой бледного мужчины, постоянно его куда то звал, однажды, ещё пятнадцатилетний и очень смущённый признавался ему в любви на балконе. Один из самых милых моментов, до сих пор чётко оставшийся в сознании мужчины, отчего становилось лишь противнее. Немец вновь ничего не ответил, лишь слегка покачав головой. В тот же момент почувствовал, как бляшка союзова ремня коснулась живота, после чего мужчина приспустил брюки, следом и боксеры, оставляя и старшего без последнего элемента одежды. Резкая боль, ритмичные движения и тихое дыхание Савелия чуть ли не в ухо мужчины. Бывшее королевство лишь уткнулся носом в чужое плечо, жмурясь и сильно закусывая губы. Больно, но не настолько что плакать, хоть этого и безумно хотелось, но не от боли. Как минимум,не от физической. Волнообразные движения вскоре переходят в резкие, весьма неприятные, вбивающие толчки , и вот тогда на глаза накатывают слезы , то ли от обиды, то ли от такого унижения. Благо, особо долго это не продлилось. Минут через десять Хардвиг с заплаканными глазами уже наблюдал, как Союз его одевает, хоть более менее в себя немец приходит только тогда, когда Савелий уже застёгивает пуговицы слегка окровавленной рубашки, укусил, всё же, зараза. Пустым взглядом коситься на руки мужчина, чуть сгибаясь, стараясь отстраниться от рук, но его грубо притягивают за воротник , выпрямляясь в полный рост и попросту глядя в голубые глаза. — успокоился? Не думал, что ты настолько же психованный, насколько твой сучий внук. — а Хардвиг лишь вглядывается в ставшие абсолютно чужими глаза напротив, отворачиваясь и кивая. Он просто не хотел. И не хочет. Ничего. Нет, в голове томилась, нервно летали из стороны в сторону мысль. Его ведь расформируют? Его ведь не оставят гнить, не оставят в сером Калининграде?..