тату на твоём теле

Я сутками глазею на тату на твоём теле.

      — Ты же ненавидишь тату.       Это не вопрос. Чонсон смотрит ему в глаза, раздражённо закусывая нижнюю губу. И в лунном свете на фоне огней беспрерывно горящего Сеула он выглядит как дьявол. Чонвон взгляд не отводит специально, приближаясь к нему. Ступает как хищник, тихо и медленно. И кажется, что под ногами у него не пол балкона, а пушистые облака, скрывающие звёзды и однобокую луну на небе.       — Ненавижу, — кивает он, и Чонсон хмурится. О, как же он прекрасен в своём непонимании, играющем на лице: на лбу появляются первые морщинки, а с губ исчезает нежная кожица и появляется маленькая капля крови, которую Чонвон едва не тянется, чтобы стереть. Пока нельзя. — Но это не относится к тебе, хён. Тебя-то я не ненавижу.       Чонсон выдыхает, опуская голову и взъерошивая серебристые волосы на затылке. Он ботинком отстукивает знакомый ритм игравшей с утра по радио песни, и Чонвон наконец сокращает между ними жалкие сантиметры. Чувствительные рецепторы улавливают запах сигарет, оставшийся на чёрной кожанке, и запах ментоловых жвачек, что никогда не скроют его вредных привычек. Кожанка не прячет тату на левой руке, выползающее словно змея из-под рукава, обхватывает средний палец и задерживается на фаланге кольцом. Чонвон даже не знает, что там, но смутно догадывается, потому что она новая — сделана на днях, чернила мутные из-за плёнки сверху. Типичные плохие мальчики рисуют на своём теле драконов или диких больших кошек, чтобы показать всем, кто они.       Типичные хорошие мальчики татуировки не делают вовсе, но Чонвон не типичный мальчик, тем более не хороший. Чонвон просит у мастера вбить в его кожу на рёбрах, рядом с сердцем, имя того, кто проник под саму кожу, внутривенно. И кто оттуда ну никак не уйдёт, потому что Чонвон не позволит.       — Тогда зачем ты сделал это?       Он усмехается, опуская футболку, и пожимает плечами. Молчит. Ждёт. Злит. Чонсон психует, но тоже не произносит ни слова, ожидая от него объяснений.       — Потому что я захотел? Тебе не нравится? Мастер старался, рисуя этот эскиз, хён, — Чонвон сцепляет пальцы на его подбородке, поднимает голову и заставляет смотреть только на себя. В глазах напротив отражается всё: и паника, и восхищение, и мольба отпустить (и не только голову). Он цокает. — Как жаль, что тебе не понравилось, хён.       — Я не говорил, что мне не понравилось. Я сказал, что ты ненавидишь тату, тогда причём тут я?       Чонвон бросает будто задумчивый взгляд за его спину, на город, и убирает руку. Пальцы обжигает холодом после горячей кожи, и Чонсон ощупывает подбородок. Не хочет синяков. Не хочет показать другим, что слаб.       Интересно.       — Ты хотел, чтобы я перестал строить из себя недотрогу, поэтому я перестал. Или ты имел в виду не это?       Они не телепаты, мысли друг друга не читают, но Чонвон знает, о чём говорил тогда Чонсон. Знает, что Чонсон не просил у него плохих поступков или отвратного поведения, скатившихся оценок в табеле успеваемости и проблем со школьной комиссией, а уже тем более не просил тату и внезапной любви ко всем его увлечениям. Не то Чонсон хотел. Но это Чонвон и сделал.       — Ты знаешь, что я имел в виду, Чонвон. Перестань вести себя как идиот.       Чонвон не сдерживает очередной ухмылки, замирающей на его истерзанных губах. Чонсон вновь смотрит на него. Глаза мечутся по его лицу, стараются зацепиться за ответы в глазах, но единственное, что он может прочитать на дне радужек, — это издёвка.       — Я никогда не был недотрогой, хён, и ты это прекрасно понимаешь, просто не хочешь признавать, — Чонвон шагает ещё, вжимая его в ограждения балкона, и забирается руками под кожанку. Ладони скользят по бокам, пересчитывая выпирающие рёбра, и замирают на талии подобно замку. Чонсон упирается поясницей в прутья, и их холод чувствуется даже через плотную ткань джинсов. На улице не лето, осень уже кусается морозами, а Чонвон стоит в одной растянутой футболке и должен выглядеть мило, как до этого всегда. Но его кошачьи глаза горят таким же огнём, как и город позади, на губах расцветает шире усмешка, и на щеках нет ни намёка на прежнее очарование. — Просто ты боишься увидеть во мне кого-то большего, чем младшего брата, поэтому бегаешь от меня и говоришь такие глупости. Я не твой младший, не пай-мальчик — я уже мужчина, и тебе нужно смириться с этим.       — Тогда зачем тату? Что ты хочешь этим доказать? Ты же их ненавидишь! В чём смысл?       — Ты уже во мне, и я хочу, чтобы твоё имя было со мной всегда, куда бы я ни пошёл.       Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но Чонсон быстро берёт над собой контроль. Лишний гнев им ни к чему. Чонвон не сводит с него глаз, стискивая его талию в ладонях сильнее.       — Напомнить, кто и в ком был совсем недавно? Явно не я, — шепчет отрывисто Чонсон, и он лишь хихикает в ответ. — Зачем ты издеваешься над собой?       Чонвон цыкает. Раздражённо.       — Хён, мне нравятся тату на твоём теле, особенно, когда я могу прикасаться к ним. И мне нравишься ты, поэтому я сделал тату с твоим именем. Рики постарался на славу, не так ли?       Рики.       Ну, конечно. Кто же ещё согласится сделать тату ребёнку? Уже не ребёнку, мысленно поправляет себя Чонсон и, положив свою ладонь Чонвону на заднюю часть шеи, втягивает его в поцелуй. Сталкивается с ним языками в безмолвной борьбе, стучится зубами, вздрагивая из-за скрежета, и наматывает длинные волосы на затылке на свои пальцы. Если Чонвон не ребёнок, то должен понимать, что Чонсон больше не собирается с ним нянчиться. Но Чонвону и не надо. Он цепляет пальцами ремень в его джинсах, тянет за пряжку на себя, заставляя вжаться пахом в свой, и второй рукой ползёт до поясницы. Чонсон выгибается ему навстречу, и его ладонь проникает под майку. Касается оголённой кожи, оставляя красные следы вдоль позвоночника, почти возле лопаток, и Чонсон стонет прямо в рот. Чонвон улыбается, губами ловит каждый выдох и всхлип, звонко звучащий в ушах и остающийся в воздухе как эхо.       А затем спускается поцелуями до подбородка, размазывая по коже остатки своей гигиеничной помады, и Чонсон не смеет даже пошевелиться, чтобы стереть липкие следы. Он улыбается, губами очерчивает острую линию челюсти и прикусывает дёрнувшийся кадык. Слушает мяукающий стон в самое ухо и ногтями впивается в поясницу. Отстраняется. Языком разрывает тонкую ниточку слюны, и Чонсон закатывает глаза.       — Лучше зайди в квартиру и покажи свою новую татуировку, хён.       — Она ещё не зажила.       — Это не помешает мне поцеловать твои остальные татуировки, хён.