Такое время.

Время было тяжёлое. Беспредел на улицах, голод. Потускневшие глаза вечно усталых людей, которым лишь бы денег на самое необходимое хватило, и поспать шесть часов , вместо приевшихся пяти. Время было(и есть) такое, что улицами правил рэкет — правительство не справлялось, а полиция забила большой и толстый, практически передав тем самым власть уличным группировкам. Во всю расцветала эпоха опг. На их глазах писалась история. На глазах всеми брошенных, покалеченных жизнью детей. Каждый тогда, как, впрочем, и во все времена, задумывался о том, ради чего совершает тот или иной поступок, что привело к тому, что есть сейчас и почему лёгкие дышат на автомате. А ещё постоянно говорили о том, о чём говорить, вообще-то неприятно и больно. О смерти. Зачем говорить об этом — Валера не понимает. И без того время такое, что смерть дышала в спину, следуя за каждым тенью по потрёпанным стенам видавших виды хрущёвок. И так каждый боялся умереть. Каждый день. Так на кой хуй сыпать соль на кровоточащую рану? Туркин не знает. Он думает только о том, что, возможно, во всём виновато время. Тяжёлое оно. Родители говорят, что раньше лучше было, намного. Не то, что сейчас. Всё война, всё смерть Сталина, вот, к чему пришли. Вот, до чего докатились. По словам отца раньше бы таких, как его непутёвый Валерас, приняли в первый же день. Туркину, честно, насрать. Может раньше и голода не было, и беспредела на улицах. Может, родись он на десяток-два лет раньше, то и не пошёл бы такой дорожкой. Но думать об этом уже поздно. Родился Валера в 1970-ом году, и выбрал себе тот путь, который казался лучшим. История, как известно, сослагательных наклонений не терпит.  Да и каким, по мнению отца, он должен был вырасти, если вместо счастливых улыбок, воздушных змеев и новогодних гирлянд он всю сознательную жизнь наблюдал ссоры родителей, драки и отцовскую бутыль палёной водки. Мальчишкой он опасливо высовывал голову из дверного проёма, тут же жмурясь от любого резкого звука, и прятался по углам, пытаясь самостоятельно научиться читать. Матери было не до него. Отцу было не до них. Потому что время такое. Тяжёлое. Всё это надо было просто пережить, а потом забыть, как страшный сон, думал он маленьким. Никто же ему, пиздюку ненужному, не объяснял, что такое психика человеческая, и что она такое не забывает. В 13 лет у него случилась первая паническая атака. Отвратительное состояние. Что его тогда стриггерило - он и сам не понял. Воздуха вдруг стало слишком мало, сколько бы Валера не пытался его заглотнуть. Сердце бешенно стучало в черепной коробке, грозясь проломить её к чёртовой матери. В животе скрутился узел, причиняя резкую боль. Ноги подкашивались, руки тряслись как в лихорадке. Температура поднялась, что дай Боже, — тело будто заживо горело. И ничего ты с этой заразой не сделаешь. Никто ж, блять, до десяти считать не учил и дышать глубоко-глубоко. М-да. Усмехается сам себе Валера, поджигая сигарету. Вид с балкона собственной квартиры поздним майским вечером открывался просто отличный. Над нагревшейся за день землёй возвышались пятиэтажные панельки, по улице кое-где сновали люди. Красота. Снова во всём тогда осталось виновато время. Тяжёлое оно было. Вообще, забавно, что люди готовы перекладывать ответственность на что угодно, лишь бы не нести её самостоятельно. Как будто отвечать за что-либо — это сродни паническому страху. В любой ситуации виноватым остаётся кто угодно, и что угодно, но не сам человек. Не важно, взрослый это, или ребёнок. Туркин очень быстро понял, что и таблетки ему покупать никто не будет, и травки успокоительные заваривать. Здоровым он себя уже не считал. Физическое здоровье он на прочность, конечно, не испытывал, но ментальное теперь крепким не казалось точно. Это же как собственный мозг мог до такого довести?! В 14 лет он, и его лучший друг Вахит, вступают в опг. Быть частью чего-то большого и сильного крутым казалось всегда. Это было тем, чем нужно гордиться, а Валера и рад был. Ему нравилось быть универсамовским. Здесь ответственности не боялись - здесь к ней приучали. Так вот, быть частью чего-то большого и сильного круто было всегда. Особенно в тяжёлые времена. Он начинает видеть во всём радость, начинает посвящать всё свободное время группировке и ребятам, выбивается в старшие на пару с Зимой(такое погоняло теперь гордо носил Вахит), чувствует, что уличные стали роднее близких. Качалка и Универсам стали вторым домом, второй семьёй(хотя у него и первой то по-нормальному никогда не было). Во всём теперь начинает проглядываться смысл, азарт, счастье. Вот такое — неприкрытое счастье широкой юношеской души.  Конечно, блять, после стольких то лет в старой квартире с отцом-алкоголиком и эгоцентричной матерью-истеричкой наконец-то появляется то, что по-настоящему приносит радость. Находится сраный смысл. Валере, вскоре, становится плевать на то, что с ним случится через пару лет, потому что он хочет жить настоящим. В настоящем панические атаки, и без того редкие, на какое-то время почти прекращаются, открывается такой праздник, как новый год, появляются первые сигареты на двоих(куда же он без своего Вахи то), первые коньки и вообще.. Всё, кажется, появляется впервые. Кроме Вахита. Валерка с Вахиткой - это неразлучный дуэт, который, казалось, существовал всегда. Просто когда-то два предоставленных самим себе мальчишки встретились на старой детской площадке возле дома, и стали самыми близкими друг другу людьми. Наверное, ничего удивительного в этом не было, ведь когда два одиноких ребёнка находят друг друга - сразу весь мир сужается до них самих. Ведь никто больше не выслушал, никто не захотел понять. Никто не слушал заинтересованно детские рассказы, растягивая в черепной коробке чужое, но ощущающееся уже таким родным имя.  Когда они впервые встретились, Вахит неспешно раскачивал его на скрипящих качелях, пока Валера активно болтал ногами и без остановки о чём-то болтал. Снова усмешка. И откуда тогда в нём взялось столько энергии? Неужели новый друг придал ему жизненных сил? На самом деле, так и было. Новый друг вдохнул новую жизнь. Солнце медленно заходило за горизонт, окрашивая небо в фиолетовые и розовые краски, поджигая облака лиловым. На небосводе будто пестрела сахарная вата. Имя его дорогого человека, кстати, ощущалось, как вата. Вахит. И вправду, будто сахарная вата, о которой они изредка слышали по старому телевизору, не смея о таком даже мечтать. Да и ассоциировалось его имя с чем-то сладким и морозным, словно на языке растекался этот привкус каждый раз, когда Валера произносил это имя. Юношеское сердце трепетало от нежности. Валера улыбнулся. Он снова затянулся, тут же выдыхая клубы дыма. Никотин проникал в лёгкие, расслабляя ещё больше, чем уже есть. Сзади послышались шаркающие шаги босых ног, после чего на его талию опустились сильные руки, оглаживая широкими шершавыми ладонями впалые бока. Вахит ссутулился, чтобы быть хотя бы примерно одного роста с Турбо, и прижался щекой к его плечу. Валера слегка повернул голову, разглядывая любимую бритую наголо балду, и улыбка его растянулась ещё шире. Спешить им было некуда.  Только вчера оплатили коммуналку. Невольно вспоминаются все приятные моменты их банды. Например, как Валера первый раз встал на коньки. Бугристый, неукатанный(а кому укатывать то блять?!) каток под ногами ощущался так, будто Туркин по воде ходит. Лезвие конька, размещённое строго посередине подошвы(кто вообще это придумал…) не придавало ни капли уверенности. Вахит тогда ухахатывался с него до колик.  Он, не смотря на неровности, свободно скользил по льду, и пытался оторвать Валеру от бортика хоть на минуту Турбо же ошалело цеплялся за Зималетдинова, будто кот, которого под душ засунули, неуклюже передвигал ногами и орал так, что казалось, будто это слышит сейчас вся Казань. -Да на кой хуй мне этот ваш хоккей?! Я сейчас безногим останусь!-восклицал он. Адидас же, по видимому, проезжал мимо них только с целью раздать подзатыльники слишком сильно матерящимся звиздюкам. -Товарищ Владимир, а вы не хотите помочь в обучении вашего подопечного?-со смешинкой в голосе спросил Вахит, пока в его предплечья накрепко вцепился Валерка, грозясь оставить после себя синяки даже через одежду. -Да отпусти ты его, Ваха, сам поедет. Не помнишь, что ли, как сам учился?-усмехнулся в ответ Суворов. -Не помню, это давно бы-не успел договорить он, как его перебил отчаянный крик: -Не отпускай меня, Вахитка, слышишь?! Не слушай его! Не отпускай, падла, не отпускай!-орал Туркин, ещё крепче хватаясь за Зиму. Ну точно кот. Когда Турбо, всё же, научился кататься(после, он уверен, не менее тысячи падений, посиневших коленок и недели регулярного посещения катка) ему спиздили персональную клюшку, и растрепали и без того спутанные кудряшки, показывая так, что старшие им гордятся. Кощей тогда даже так и сказал, смахивая выступившие от смеха слезинки: -Ну, малой,горжусь тобой. Ты смог.-и снова рассмеялся. Вскоре смеялись уже все, включая самого Валеру. Время тогда переставало иметь значение. -Ле-е-ер,-Боже, как же он обожает, когда Вахит так растягивает это ласковое прозвище, заканчивая фирменным мурчащим «р».-дай покурить. Турбо снова оборачивает голову назад, улыбается и почти подносит сигарету к чужим(родным) губам, как тут же отёдргивает и подставляет своё лицо. -Это что за выкрутасы, Лер?-хрипло смеётся Вахит, заглядываясь на любимого мальчика. Закатное солнце целует отросшие кудряшки, зелёно-голубые глаза сверкают счастливо-озорным блеском. -А ты попроси нормально-на пухлых губах ещё больше растягивается чеширская улыбка. Вахит отрывается от разглядывания Валеры и мягко, но напористо, целует. Проходится языком по нижней губе, потом проникает в ротовую полость. Процесс затягивает. Да, приятных моментов было много. Например, как они разбили небольшой лагерь у озера летом. Палящее солнце, свободные майки, счастливые улыбки. Всплески воды и байки у догорающего костра. Беспризорная радость в каждом из них. Валере тогда было 16. Вахиту почти 18. Тогда они впервые от души потрахались в тесной палатке, стараясь шуметь как можно меньше, чтобы никого не разбудить. Время тогда тяжёлым не казалось. Тяжёлым казалось только тело, вдавливающее его в импровизированное спальное место. Или как они играли в шахматы, когда кто-то из ребят притащил их в качалку. Сначала все коллективно наблюдали за поединком Кощея и Вовы, а потом старшие пригласили поиграть суперов. -Да не умею я в эту хуйню играть!-орал Турбо. -Ну и что, на коньках тоже кататься не умел, научился же! -Это другое, блять!-эмоцилнально вскинул руки парень-Не умею я! -Сейчас научишься! С этими словами Никита подтолкнул его вперёд. Валера, не очень мягко приземлившись задницей на деревянный стул, понял, что играет против Вахи. -А ты че, играть умеешь?!-с ошалелыми глазами выпаливает Туркин. -Умею-улыбается Зима. -Какого хуя?!-снова восклицает парень. Начинается игра. Которая заканчивается, к слову, минут через пятнадцать, когда Турбо надоело терпеть интелектуальное унижение, и он сиганул через стол прямо на Вахита. Они тогда не дрались, просто перекатывались по полу, как смешные зверьки, и что-то друг другу кричали. Ну не умел Валера играть в шахматы. -Ты до сих пор, кстати, не научился.-стебёт его Вахит, потираясь щекой о плечо младшего. -Ну и что. Ты меня от этого меньше любить не стал-хмыкает Туркин, выдыхая сигаретный дым. -Потрясающе верное наблюдение. С каждым днём люблю тебя только больше. Вообще, не смотря на весёлые истории и счастливые моменты, радостным то время нельзя назвать. Да и почему «то»? Как будто что-то изменилось. Нет. Время сейчас такое же тяжёлое.  Просто воспринимается оно теперь иначе.  Ведь, что могут изменить простые парни? Революцию что ли, блять, устроить? Нахуй им такое "веселье"? Как будто заняться больше нечем. Но, как говорят: «Не можешь изменить ситуацию - измени своё отношение к ней». Вот Валера и изменил.  Да, время тяжёлое. Да, страшно. Да, беспредел на улицах. Но не смотря на всё это, сейчас Турбо живёт каждым днём, и старается друзей и близких приучить к тому же. Задвигает универсамовской скорлупе про то, что жизнь одна, и нужно прожить её так, как хочется тебе. -Лер, пойдём спать?-сигарета догорает в тонких, небесное светило почти опустилось за горизонт. Улыбка снова украшает юношеское лицо. -Давай ещё немного побудем тут. Красиво очень. Где-то в 17 Валера, с удивлением, обнаружил в себе ранимую душу. Раньше, когда он слышал, что у него проблемы с агрессией, не обращал на это особого внимания, или списывал всё на вспыльчивость характера. А потом они с Вахитом поссорились. Это была первая серьёзная и крепкая такая ссора. Зималетдинов орал тогда, прямо как отец в детстве, а Туркин, хоть и пытался отвечать, просто заставлял себя дышать глубже и не плакать. Когда за спиной звучным стуком захлопнулась входная дверь - внутри что-то сломалось. Слёзы безостановочно потекли по розовым щекам, дыхание участилось, а воздуха было катастрофически мало. Сердце бешенно стучало в черепной коробке, грозясь проломить её к чёртовой матери. Таблеточки ему никто не давал и травки успокоительные не заваривал. До десяти он считать научился сам. Тогда всё казалось тяжёлым. Воздух, собственное тело, жизнь, время. Вообще всё. После продолжительной истерики, глаза начали наливаться свинцом и Валера провалился в беспокойный сон. Прямо на кухонном полу. -А помнишь, как мы поругались?- стлевший окурок оказывается в пепельнице, а Туркин слегка хмурит брови. -Помню.-тихо отвечает Зима, смотря куда-то вдаль. До сих пор себе простить не может. -Из-за чего главное? Ерунда была какая-то. А я места себе не мог найти в те дни. Вахит переводит на него опечаленно-виноватый взгляд, на что Валера улыбается, и снова целует. На стремительно темнеющем небе начинают проглядываться звёзды. Они тогда и вправду несколько дней не разговаривали. Зималетдинов ходил, как в воду опущенный, и всё время хмурил брови. А Турбо часто смотрел на него большими глазами, в которых плескалась бесконечная грусть и боль. Не обида. Только какой-то тлеющий огонёк. Вся банда гадала, что же случилось с неразлучными ребятами, которых друг без друга застать было нереально. В один из дней Кощей всё-таки не выдержал, и пошёл выяснять у Зимы, что же за хрень случилась. Вахит честно признался в ссоре, и в том, что сорвался на близкого. -Ну дела. Я думал вы только в шутку умеете. Понимаете друг друга что ли. Ну, когда в жбан прописываете, или кричите.-старший почесал затылок и достал сигарету. -Понимаем. Просто в этот раз всё серьёзно вышло. Даже слишком. -Это не дело, конечно, всё время ходить и пилить друг друга кислыми мордами. Прийди, поговори, что ли. Извинитесь может друг перед другом, а там, глядишь, всё наладится. И Зималетдинов Никитку послушал. Пришёл тем же вечером на порог знакомой, и занявшей определённое место в сердце квартиры, постучал в дверь пару раз, позвонил. Через пару минут ему открыл сонный Валера, у которого уже, каким-то образом был рассечён нос. При виде Вахита его глаза расширились и в них загорелась надежда. -Привет-сказал он, улыбнувшись. Вахиту стало ещё более стыдно, чем было. -Привет. Лер, ты прости меня, пожалуйста. Я тогда чего-то завёлся, как мудень себя повёл.-он переводит взгляд с пола на, почему-то, смеющегося парня. -Пацаны не извиняются, Зим. Валере в одночасье становится так хорошо-хорошо на душе. Он незамедлительно впускает Вахитку в квартиру и тут же обнимает его, утягивает в поцелуй. Туркин всем существом чувствует, как Зималетдинов вкладывает в это слияние губ всю накопившуюся нежность. Они стоят так ещё долго-долго и время совсем перестаёт казаться тяжёлым. На следующий день Вахит приносит Валерке всякие сладости. Турбо с интересом заглядывает в пакет, словно маленький ребёнок, и с удивлением разглядывает каждую вкусность. Больше всего привлекает эскимо. В огромных глазах, по ощущениям, загораются звёзды. -Ваха, ты лучший! Как ты?..-он переводит взгляд на старшего, практически не моргая. -А вот так. Свои деньги были — решил тебе приятно сделать. Туркин подпрыгивает от радости, уволакивает пакет на кухню и оперативно ставит чайник. Зималетдинов же любуется неприкрытым счастьем, а в голове патокой растекается нежность. Вместо серой жидкости плещется любовь. И время совсем не кажется тяжёлым. -Я тебя простил ещё тогда, когда ты на порог пришёл.-довольно лыбится Валера(и как только лицо ещё не треснуло столько улыбаться?..) и переплетает пальцы с Вахитовыми. Старший выпрямляется, позволяя тем самым закинуть голову ему на плечо, и они вместе начинают покачиваться под известную им одним мелодию. Тела расслабляются, в черепной коробке пустота, спокойствие.  На дворе 1989 год. -Ваха-тихо зовёт парня Туркин, переводя взор с горизонта на любимого. -М?-мычит он в ответ, носом зарываясь в непослушные кудри. -Как думаешь, что-то изменилось? -Нет. Мы изменились. И ведь они выросли. Вот, Валере исполняется целых 18 лет. Ребята сгребают с общака небольшую сумму и устраивают пьяную дискотеку в ДК. Во всю играет музыка, универсамовские то разбиваются по парам или группкам, то снова собираются в одну толпу и танцуют, танцуют, танцуют. Туркину всегда казалось, что танец - это неплохой способ выплеснуть энергию. Будто и без того открытая нараспашку душа раскрывается ещё шире, обнажая всем тебя настоящего. Алкоголь же только ускоряет данный процесс. Под ночь те, кто натанцевался, разводили душевные разговоры, кто-то покачивался под медляк, а кто-то обжимался в туалете. Турбо и Зима относились к последним. Сказав, что они вернутся через пару минут, смотались в туалет и присосались друг к другу, как пиявки. Целовались рьяно, напористо, с бушующей в голове страстью и пьяными, но не от водки, глазами. Весь мир снова будто сузился до них двоих и, если бы не остатки здравого рассудка, они бы там и потрахаилсь, на грязном кафеле. А ведь время и тогда тяжёлым было.  Но важным это совершенно не казалось. Пусть снаружи творится что угодно: хоть власть сменится, хоть лето зимой станет — вообще всё-равно. Именно в стенах дома культуры сейчас горела их юность, обжигая неприкрытым пламенем всех, кто видел их. Беспризорных, ошалелых подростков, юношей. Тех, кто с покалеченными душами радость видел. Искал смысл и справедливость в непростом и жестоком, порою, мире. Все видели их радость, их преступную свободу, все желали делить с ними их моментальную беспечность, которая исчезала при первой же стычке, или неурядице. Окружающие замечали широкие улыбки, не зная о тяжёлой судьбе. Хотя у кого тогда судьба не была тяжёлой? Время же такое.  Но ведь даже в трудное время невозможно запретить быть счастливым, невозможно запретить любить, дурачиться. Нельзя, это будет ещё большим преступлением, будет самым ужасным грехом. Да, время было тяжёлое. Но тогда, в несчастные 18 годков, приходит осознание, что люди были тяжелее времени. Они не старались справиться с проблемами, нет, — они возводили их практически в культ. Всегда ведь можно пожаловаться, выгнать провинившегося ребёнка с глаз долой, беспросветно пить или непрерывно ворчать. Внезапно соединяется пазл: тот панический страх ответственности, который Валера наблюдал с детства, порождал это нежелание менять что-либо. Каким бы не было время - тяжёлым его делали люди.  Ведь правильно говорят про отношение к ситуации? Конечно! Да, беспредел, да, голод, да, трудно! Но разве так сложно хоть раз вместо бутылки палёной водки, на которую отдал последние копейки, разоряя скупую душу, делая её ещё более нищей, чем она есть от этой бесконечной усталости, которая каруселью в черепной коробке крутиться, прийти домой трезвым и искренне улыбнуться? Умели бы так родители, может и мать была бы жива сейчас, и отец не спился к хренам собачьим. Умели бы так люди - дети бы справедливости на улице не искали.  Ведь сейчас, в ДК, у Универсама время тяжёлым не было. Оно было счастливым, искренним, таким настоящим, что хотелось вдыхать бесконечно этот пропитанный радостью и свободой воздух. Вот так раскинуть руки, и голову в потолок. И смотреть, смотреть, смотреть. А потом как заорать во всеуслышанье о том, что ты счастлив. По-настоящему. И время совсем не тяжёлое. Это у них, у несчастных людей вне стен этого здания, тяжело. Это они думают, что не своё отношение менять надо, что не в них вся проблема, а втом, что просто сейчас конец 80-х. А Валере уже целых 18, у него есть любимый человек, целый Универсам, и, впервые, настолько неприкрыто счастливая душа, что раны на ней застывают и затягиваются с двойной скоростью. Он живёт настоящим днём, вытягивает из него всё, и в ту ночь обещает себе, что больше никогда не позволит себе сетовать на время. Ведь и у него, и у окружающих, 1988, но у Турбо, не смотря на все трудности, время не тяжёлое вовсе. И грех жаловаться на то, что чего-то недостаёт, когда и есть много всякого. Годы, они ведь не смотрят на людей! Не они порождают эпохи, историю, архитектуру и музыку, не годы ценники на хлеб вешают. Люди. Всё это сделано руками людей. И винить им следует только себя. А Валерка будет с пьяной и счастливой мордой целовать Вахита, которому скоро(ахренеть) будет целых 20 лет. Адидас и Кощей, которые думали, что туалет ещё не занят, не заметив по пьяне ухода суперов, смотрят на них ошалевшими глазами. -Я тебя люблю, Вах.-они не так часто это говорят, потому что всё чувствуют. И трепещущее под тёплыми ладонями сердце, и плескающуюся любовь. Нежную, искреннюю.-За всё люблю. За то, что ты такой, какой есть, за то, что всегда рядом, за то, что в детстве именно тебя встретил. Юноша, наконец, поворачивается в крепких руках, и смотрит в родные карие глаза. Напоминают горький шоколад. Красивые. И в голове это слово растягивается, заставляет ещё шире улыбаться, потому что иначе невозможно. «Краси-и-ивы-е-е-е. И сам ты краси-и-ивы-ы-й» гулко раздаётся внутри черепушки, когда Валеру снова целуют. И как же хорошо в этот момент! -Я тебя тоже люблю. Очень сильно. И, наверное, никогда не смогу в полной мере выразить всё то, что у меня внутри к тебе.  Глаза в глаза, душа к душе, они будто ближе, чем вообще это возможно физически. Самые близкие друг другу, и, кажется, вся вселенная заканчивается на них и балконе их квартиры. Небосвод уж совсем превратился в синее звёздное покрывало. Они снова начинают покачиваться, только теперь Валерка напевает что-то под нос. Что-то, что услышат только они вдвоём Зима таким серьёзным анализом не занимался. Не было вот всех этих пяти стадий принятия, или сколько их там. И скандалов не было. Просто сразу, как он встретил Туркина, сразу понял, что вот к его ногам он весь мир положит, перемячиками накормит, и будет на качелях катать, когда Валера попросит. Сразу появилось ласковое «Лер», и сразу он перестал стесняться своей картавости, потому что Турбо это только нравилось. Зималетдинов готов был и в первый класс за ручку вести, хоть сам всего-то во второй шёл, и в неполные 15 свои младшему помогать во время панической атаки, в те же неполные, но уже 16  пришиваться вместе, и тогда же на коньках учить кататься, ласково смеясь над милым-милым Турбо. И к озеру, и в шахматы, и температуру сбивать, и подпевать ему, пока тот на гитаре играет. Готов был учить целоваться, а потом самозабвенно зажимать Туркина по углам и вместе на собрания опаздывать, под удивлённые взгляды. Готов был первым извиняться, обрабатывать чужие гематомы и царапины. Танцевать в ДК и безбожно трахаться везде, где не приколочено, любить-любить-любить. Ему на тяжёлые времена было плевать. Он за время не отвечал - он отвечал за своих близких. За Валеру. -Лер, завтра на работу вообще-то. А потом сборы.-усмехается сам себе Зималетдинов, зарываясь в непослушные вихры длинными пальцами. Другая рука размеренно оглаживала спину вдоль линии позвоночника. Валера вытянулся, как кошка, выгибая от приятных ощущений спину, и прижимаясь ближе к Вахиту. Ну чуть ли не мурлычит, гад такой. -Я по-омню. Но не помню сколько вре-ме-ни.-проговаривает он по слогам, а глаза пьяные-пьяные, от любви и спокойствия. Притягивают безумно.-Кофе с утра способно будет загладить мою вину? -Ну…-он хотел бы повредничать, помяться ради приличия. Ведь, не смотря на приятный вечер с приятными разговорами и, Зима уверен, с приятным продолжением, в семь утра вставать будет тяжело.  Но помяться он не успевает, ибо Валера снова притягивает к себё всё внимание, и целует. Слегка покусывает, проникает языком внутрь, улыбается, чертёнок, в поцелуй. Глаза прикрытые, пушистые реснички подрагивают от накатившей эйфории.Перед таким Вахит никак не может устоять. -Загладит, заглядит. -и всё же он, ради профилактики, шлёпает по упругой заднице и тянет за руку ко входу в комнату. Всё тело Турбо уже предчувствует безумное наслаждение и безграничную любовь и ласку. Валера в последний раз бросает взгляд на вид, открывающийся с балкона их квартиры, и Туркин решает поставить наконец точку в вечерне-ночном рассуждении, чтобы больше не возвращаться к этому и полноценно наслаждаться каждым мгновением жизни. Да, время было тяжёлое. Суровое. Но счастье было во все времена. И всё теперь только в их руках.