violets

      Той ночью я видел фиалки. Маленькие фиолетовые цветы, собранные в одно растение, мягко раскачивались. Кожу обдавало холодом. Я тогда по привычке пришёл к озеру, и мне так хотелось хотелось раздеться и нырнуть в отражающую луну воду, чтобы смыть с себя все обиды и боль! «Холоднее мне всё равно не будет», — подумал тогда я, но зайти в воду не решился. Вместо этого я разложился на траве и смотрел, как звёзды собрались в созвездия. Я снова проходился глазами по ночному небу в надежде найти новое небесное тело.       Он же не мог исчезнуть бесследно...

***

      Я еле вернулся к утру, потому что задремал прямо у воды, звуки которой убаюкивали. Благо, глаза открылись сами по себе спустя несколько часов. Я вошёл в квартиру и лёг на кровать, заворчиваясь в одеяло, словно в кокон.       Будильник прозвучал очень тихо.       — Эй, просыпайся. — Я почувствовал на своей коже мягкие пальцы. Джейн всегда была слишком осторожной, будто боялась потерять и меня.       — Да, сейчас... — Веки, как назло, автоматически закрывались после того, как я старался их открыть.       — Я же вижу, что ты сейчас снова заснёшь, — улыбнулась она. — Придётся применить особый приём, — тон изменился на притворное разочарование.       — Нет, я сейчас точно... Джейн, боже! — прокричал я, не переставая смеяться.       Тело пробрало от дрожи, и я задёргался, как рыба на суше. Её руки были на шее, но больше всего — на боках, и после каждого движения меня словно прошибало током. Я вскочил с кровати и поднял руки, говоря ей этим «Стоп». Джейн поняла.       — Уилл, пожалуйста, приготовь что-нибудь. Я сегодня опять не смогла нормально разбить яйцо и заляпала пол.       — О боже... Тогда тебе придётся подождать, пока я наведу порядок. Что ты хотела приготовить?       — Омлет по твоему рецепту. Я до конца не поняла, что ты туда кладёшь, но я хотела добавить ингредиенты, в которых уверена, — Джейн неловко улыбнулась. — А ещё я уже помыла пол. Но снова этого делать не хочу, поэтому прошу тебя.       — Что ж, тогда тебе придётся подождать совсем немного. Подготовишь всё остальное? — Джейн кивнула. — Хорошо. Кстати, ты будешь пить кофе сегодня?       Хоппер просияла.       — Да, только побольше корицы. И всего, что ты обычно кладёшь.       Я немного рассеянно кивнул и улыбнулся, идя на кухню. Свет, проникающий через окна, и готовка бодрили намного сильнее кофе. Думаю, Джейн пьёт кофе только из-за корицы и карамели, которые я добавляю. Если быть честным, я тоже пью его только по этой причине.       Спросонья, я разрывался между сковородкой и туркой, но в последний момент всё равно предотвращал каждую «аварию». Джейн шуршала где-то сзади: ставила посуду на стол и делала тосты. Она казалась куда собраннее меня, впрочем, как и обычно. Меня до ужаса злило то, что я не могу быть таким, как она. И так же я злился на себя за то, что вообще так думаю.       Джейн выглядела лучше, чем когда-либо. Она искренне улыбалась, была и ощущала себя в безопасности. Сейчас от старой Джейн, Эл, осталась лишь слабая тень в виде недостатка бытовых навыков, которые были настолько легко исправимыми, что хотелось плакать от счастья. Сейчас она наконец-то была приспособленной к жизни; и выпало это на то время, когда к жизни не был присоблен я.       Где-то в глубине души я понимал, что то, как она выглядит, не говорит ни о чём. Джейн всё ещё пытается социализироваться, она пытается понять всю глубину взаимодействий между людьми. Она смотрит фильмы и пытается подражать персонажам. Я специально не вожу её в театры, где актёры слишком ярко показывают эмоции. И, всё же, чаще всего она никак не может показать, когда переживает. Да, когда в моменте ей становится грустно, её брови хмурятся и она отрешённо куда-то смотрит, поджав губы. Но если ей грустно не в моменте? Что, если она постоянно ощущает тоску, но не знает, как это показать или что это вообще нужно показывать? Сколько бы я ни пытался присматриваться, я не могу понять, «спокойное» выражение её лица действительно такое, или она постоянно чувствует боль, и это выражение лица я как раз принимаю за нормальное?       Когда всё было готово, мы тихо позавтракали, будто не были способны и дальше поддерживать эту «Давай-Притворимся-Что-Победа-Стоила-Того» идиллию. У Джейн дрожали ресницы, а я чувствовал внутри совершенную пустоту. Будто кто-то наспех заделал дыру в сердце, не беспокоясь о том, что оно должно нормально работать. Словно моя израненная душа была в обычных металлических заплатках. Иногда я слышал внутри эхо металла, отражающего весь шум, происходящий внутри.       По воскресеньям мы с Джейн выбирались в большой магазин, чтобы купить по скидке продуктов на следующую неделю. В этот раз я не смог заставить себя пойти, так что тихо винил себя, читая небольшую книгу, пока Хоппер держала путь в царство низких цен.       Меня давно покинула концентрация. Я часто не могу увлечься в процессе и мучусь, пытаясь заставить себя сделать что угодно. Моей концентрации хватает только на поддержание вида ментально стабильного Уилла Байерса: я хожу на учёбу, готовлю и убираюсь. Но меня часто не хватает даже на домашние задания, которые я либо делаю кое-как, либо не делаю вовсе. Я стал редко рисовать для себя, страсть всей моей жизни превратилась в рутину в колледже, а дома я чаще всего просто лежал на кровати, общался с Джейн, а по ночам пятниц и суббот я бродил по лесу неподалёку.       Уже не помню, почему пришёл туда в первый раз. Наверное, чтобы познакомиться с ещё одной частью города, но лес оказался непривычно нетронутым, если пройти чуть глубже. Порой я даже слышал, как шуршат ветками звери — звуки были явно не от человека, но не пугали. Будто я тоже принадлежу этому лесу, и животные решили не мешать «своему». Все мы, в конце концов, занимались своими делами — кто-то собирал ягоды, кто-то лечил израненное сердце в самой чаще.       Зато причину, по которой в последнее время я хожу в лес только ночью, я прекрасно помню; правда, она мне кажется не очень убедительной — местом просто ни с кем не хочется делиться. Порой так странно становится от того, что в этом месте будто совсем никто, кроме меня, не бывает. Это определённо неправда, однако верить в это хотелось. Я прихожу туда с обнажённой душой и принимаю долгожданное лесное спокойствие. Не хотелось бы, чтобы лес принадлежал кому-то ещё — это первый раз, когда я стал собственником. Очень не хотелось потерять место спокойствия, как Майка. В груди что-то потяжелело.       Я никогда не думаю о нём в открытую, хотя в закрытую — постоянно. Он причина моей тоски, он причина, по которой я прихожу в лес — этот единственный плюс я бы променял на живого Майка хоть сотню раз. Воспоминания о Уилере священны — думать в открытую словно предавать эту ауру, от которой сжимается сердце. Однако сейчас, когда в квартире не слышно ничего, кроме тиканья часов и моего дыхания, подумать хотелось. Пусть даже тишину нарушат всхлипы — всё равно никто не услышит.       Мне казалось ужасно несправедливым, что весь мир был обязан Майклу Уилеру, который пожертвовал собой только для того, чтобы о нём говорили изредка; чтобы он стал табу. Весь мир материальный был обязан моему миру внутреннему; вместо поцелуя Майк отдал мне всю вселенную без самого себя. Наши жизни за столько лет стали почти что одним целым; мы дружили десять лет, два с половиной месяца целовались в тайне ото всех, чтобы потом это всё сгинуло в никуда, но в целый мир. Я хотел рвать волосы и винить Векну, которого и не было больше.

***

      Я хранил подаренный Майком скетчбук, как зеницу ока. Потрёпанный от постоянных путешествий от одной части Хоукинса к другой в попытке зарисовать изуродованный город, сейчас он лежал в нижнем ящике комода и напоминал о том, что любовь была реальна.       Читать совсем не получалось — к проблемам с концентрацией прибавилась бесконечная тоска по Майку, поэтому я решил взять скетчбук в руки впервые за долгое время. На страницах красовались уголки родного города и знакомые лица. В каком-то смысле я задокументировал всё произошедшее. Не будь эта история конфиденциальной, я бы мог войти в историю; впрочем, для меня это было не слишком важным. Но всё же на полную реалистичность я не претендовал — рисовал близких я только когда они улыбались; рука не поднималась выводить карандашом нахмуренные брови и слёзы.       Больше всего из близких рисовал я, конечно же, Майка. Будто знал, что позже сделать этого не смогу. Не рисовать его губы, когда знаешь их вкус, было невозможно, а его искрящиеся глаза грели душу. Интересно, каким бы Майк выглядел сейчас? Не потерял ли тот блеск? Не потерял ли в весе? Не вырос бы ещё выше? Я представлял это с минуту — чуть выше, с совсем отросшими волосами и улыбкой Майк выглядел чарующе. Его хотелось нарисовать.       Я взял карандаш и начал делать набросок в скетчбуке Майка — работа казалась такой же сокровенной, как и остальные. Долго мучился с позой — с пропорциями я часто ошибался, когда был под сильным вдохновением, как сейчас; однако решение принять смог. Я долго работал с деталями, но с бликами сильно возиться не стал — не был уверен в том, какое освещение лучше.       Рисунок выглядел живо и резко; чуть позже он, возможно покажется ещё и кривым, и всё же работа была прекрасна. Майк был прекрасен.       Голос раздался из ниоткуда.       — Что рисуешь?       Сердце замерло, а после стало стучать с бешеной скоростью. Кажется, я не заметил, как уснул, что было очень странным, но иначе объяснить то, что происходит, было невозможно.       — Тебя? — неуверенно протянул я. Это казалось таким естественным — говорить с Майком, пусть он умер, а это был сон. Всё так же, до боли в груди, необходимо.       — Правда? Дашь посмотреть?       Я увидел его только сейчас: с вьющимися волосами до лопаток и озорной улыбкой, он показался у двери.       — Да, конечно.       Походка у Майка изменилась — пусть шёл он так же тихо, но привычная неуклюжесть при этом сменилась на уверенную поступь. Уилер не был похож на себя — он выглядел старше. Хоть я и представлял, как бы Майк выглядел сейчас, этот Майк был совершенно не похож на рисунок в скетчбуке. Майк выглядел так, будто прошло не три года, а целая декада — под глазами легли мешки, как у моей мамы; судя по взгляду, он пережил боевые действия, не меньше.       — Ты как всегда проделал прекрасную работу, — сказал Майк так мягко, что весь лёд в сердце растаял. — Только не очень похоже.       — Я не видел тебя три года, Майк. Думал, ты будешь выглядеть так, — ответил я немного растерянно, будто боясь спугнуть любовь всей своей жизни.       — Я шучу, Уилл, — родное имя звучало как Martha My Dear. — Ты не поверишь, как я соскучился по твоему запаху.       И вдруг захотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался — руки Майка в моих волосах, а нос проходится по макушке.       — И чем же я пахну? — вырвалось вдруг.       — Весной.       Я растворился; почувствовал, как душа отделяется от материальной оболочки, а затем взмывает вверх, в долгожданные объятия и смазанный поцелуй в щёку — будто и не поцелуй вовсе, а мазок акварели.       — Я по тебе тоже скучаю.       — Теперь я здесь, Уилл, всё хорошо.       И не хотелось осознавать, что это неправда, лишь тоскливая проекция собственной мечты, но слёзы полились сами — как августовский ливень.       — Тише, тише, милый, — шепчет Майк, прижимая сильнее и гладя по затылку. — Всё почти позади.       — Нет, — голос дрожал. — Нет, не позади. Не говори так.       Майк отстраняется и берёт моё лицо в руки, как в майские вечера восемьдесят шестого.       — И всё же я здесь, с тобой.       Поцелуй невесомый, но я прижимаю Майка сильнее, буквально впиваюсь в родные губы. Они все искусанные и сухие, и это ощущается даже слишком правильно. Слишком по-настоящему.       — Я же знаю, что нет, — выдыхаю в поцелуй, а на душе скребут кошки.       — Ты не знаешь, — шепчет Майк хмуро и раздвигает мои губы языком.

***

      Пробуждение похоже на яркую вспышку — звёзды плясали на потолке и болела голова. Я лишь грустно ухмыльнулся — на другую реакцию сил не было. Хотелось снова погрузиться в сон к Майку и никогда не просыпаться. Я даже полежал несколько минут с закрытыми глазами, но сон не шёл совершенно. В итоге посмотрел на слабо, но мигающую люстру, а когда яркий свет залил глаза и я повернул голову к прикроватной тумбочке, сердце застучало в ушах:       Перевязанные бечёвкой, на тумбе лежали собранные в одно растение цветы. Фиалки.