Полёт

      — Да пошел ты...        Я выбежал из кабинета и покинул здание. Отдышался и закурил. Я был очень зол на все происходящее и до меня только начало доходить, что я видел труп своего брата, что все из-за чего он умер — это наркотики, которые мы вместе с ним принимали, я поддерживал его в этом плохом начинании. Теперь, получается, виноватых трое — мой отец с Мариной, которые занимались своей личной жизнью и я, который поощрял все эти наркотические трипы.       Я закинул три таблетки — две врачебные и одну свою спасительную розовую. Побежал домой. Плакал по пути. Слезы сами катились по моим щекам, я чувствовал, что предательство было со всех сторон и сопоставил все факты — Марина Михайловна ведь сама мне рассказывала об изменах отца, а откуда она знала? Теперь пазлы сошлись и все стало ясно. Я бежал, в моих глазах мелькали серые здания, солнышко кое где начало проглядывать сквозь плотное серое небо, становилось немного теплее. Кровь начала быстрее течь из одной точки в другую, насыщала меня кислородом, словно вместе со мной по этой пустынной дороге бежала и моя кровь, по асфальту растекались все мои органы, клетки и текли-текли вперед, к теплу. От таблеток мне становилось очень хорошо. Казалось, что я лечу вместе с пролетающими птицами вперед, к выходящему солнцу. Подумал о Еве — нужно ей все рассказать.       Подбежал к дому, зашел к квартире, попил, чтобы таблетки подействовали еще лучше, потому что я не хотел возвращаться к тому состоянию, случившемуся в больнице, я хотел уйти от реальности и ни о чем не думать. Посмотрел в окно — свет в окне напротив не горит уже десять минут, значит она здесь. Она должна быть здесь. Я взял две пачки сигарет на тот случай, если она снова будет попрошайничать и пошел наверх. Я увидел, как лучи разрезали, словно кинжалы, плотные лоскуты неба. Минут через пятнадцать станет совсем светло.       На полу крыши было мокро, и Ева сидела на шезлонге, смотрела на солнце и что-то рисовала в блокноте.       — Красиво, правда?       — Я пришла сюда увидеть тебя. Почувствовала будто у тебя что-то случилось, а тут такое красивое явление природы — я сразу подумала, что это не спроста, наверное, у тебя, как и у этого солнца, произошло просветление? Дай сигарету.       — Да. Ты знаешь... Помнишь я тебе говорил про Кирилла?       — Конечно.       — Он мой брат, отец только что сказал. Понимаешь теперь кто был его любовницей?       — Да, но понимаешь... Все в жизни случается, а если случается, то так и должно быть. Ты уже достаточно долгое время злишься на своего отца, теперь ты будешь злиться и на его любовницу, и я удивлена, что в тебе может вместиться столько злости, но для любви места в твоем сердце тогда найдется?       — Не знаю.       Я протянул сигарету Еве.       — Ты знаешь, наверное, ты мой единственный спаситель. Ты моя единственная поддержка и лучшее, что со мной случалось.       — Не говори так. Я ведь не навсегда.       — Ты думаешь мне хочется тебя отпускать?       Она посмотрела мне прямо в глаза и по ее щеке прокатилась слеза.       — Когда-нибудь и я уйду. Я поцеловал ее. Она поцеловала меня в ответ, я почувствовал ее мокрую щеку своей щекой, почувствовал ее мягкие обкусанные губы, почувствовал, как она дышит своим маленьким вздернутым носиком — как будто свежий морской ветер в детском летнем лагере обдувает мою кожу, будто теплый вентилятор в нашей старой квартире, который включила мама, после того, как я замерзший и мокрый пришел с горки, будто молодой отец, жалея меня, дует на рану, когда я поцарапался, а потом начинает ругать меня из-за того, что я хныкаю. Ее дыхание вызвало во мне кучу воспоминаний, миллион эмоций: она стала моим личным наркотиком, дозой радости, просветлением. Я трогал ее розовые, волосы, щеки, носик — все это было немного холодное и слегка влажное, но по ощущениям напоминало не что-то мерзкое, а чувствовалось будто бы я трогаю этот самый рассвет — розовый и холодный. Мне хотелось, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался — мне не нужна еда, сон, туалет, наркотики, тусовки. Мне ничего стало не нужно, только ее бесконечный поцелуй. Я не ожидал, что можно за два дня встретить такого близкого человека.       Открыв глаза, мы увидели бесконечное желтое солнце, стало немного теплее, но я почувствовал, что руки Евы стали очень холодными.       — Холодно?       — Не, просто руки замерзли.       — Хочешь чаю?       — Пожалуй, да.       Мы спустились в мою квартиру. Она разделась, и я налил ей чаю, но она не пила, а грела руки о кружку.       — Ты так мило это делаешь.       — Ха-ха, сейчас согрею свое ледяное сердце и буду согревать твое.       — Ха-ха, я не понимаю, что это значит, — хотя я все понимал.       Отхлебнув немного чаю, она подошла ко мне еще раз меня поцеловала, крепко обняв.       — Все наладится.       Мы легли на кровать, держась за руки. Я почувствовал, что ее руки так и не согрелись. Она поцеловала меня в шею, в грудь, начала очень крепко сжимать мою руку, но почему-то во мне начали исчезать теплые чувства, ощущение чего-то светлого, я не понимал, что происходит. Вроде бы я хочу этого, но ничего не чувствую — нет, я не стал хуже к ней относиться, просто ко мне начали возвращаться все мои плохие чувства и воспоминания. Таблетки начинали терять свое действие. Наверное, когда пьешь наркотики и антидепрессанты вместе, то эффект не должен длиться долго. Мое сладкое опьянение от таблеток и от жаркого и страстного поцелуя нужно было как-то поддерживать, поэтому я резко решил сорваться и побыстрее это сделать, чтобы не "остыл момент".       — Подожди секунду.       Сбегал до вешалки, взял сумку, проглотил еще три таблетки и вернулся к Еве.       Мы стали целоваться. Я целовал ее в шею, в мягкий животик, покусывал мочки ушей, шептал на ухо, что она прекрасная и самая лучшая, она вцеплялась мне в спину кончиками пальцев, гладила меня, прижималась ко мне. Это продолжалось, кажется, целую вечность — когда я трогал ее спину, спускаясь от лопатки к пояснице, мне казалось, что я качусь с горки при том у меня точно также захватывало дыхание! Я представлял себе образы картин, которые я никогда в жизни не нарисовал, я представлял, что ее ухо — это картер вулкана, потому что оно становилось все горячее от того, что я к ней прикасался, она все больше и больше розовела, и сливалась со светом, падающем в окно. Я видел в ее светлых маленьких волосах на руках целую рощу белых берез, а покрытая мурашками кожа — зеленое поле, в котором и росли эти березы. Родинки на руках были похожи на необычные созвездия, сливаясь с моими родинками, становились новыми, а иногда они кружились как белые снежинки в прекрасный теплый снежный день.       Все мои фантазии сливались в одно, я перестал что-то различать, я все забыл. Комната из розового начала превращаться в серую, унывать, закрашиваться вновь появившимся утренним цветом улицы. Я понял, что солнце снова ушло. Все начало погружаться в темноту, чувствовалось будто наступила глубокая непроглядная ночь. Еву я перестал видеть, она растворилась так, будто в каркаде добавили кофе — все стало невкусное, черное, мерзкое, липкое и окутало меня глубоким сном.       — Эй, — передо мной стояла Аня.        Я оказался в белоснежной, почти что голубой, обжигающей глаза, больничной палате. Повсюду пищали какие-то приборы, видимо, для измерения давления и температуры. На моей руке был такой же синий прибор — тонометр, он был соединен с компьютером, находящимся прямо за моей спиной и показывал на экране мои данные. Очень хотелось в туалет, но это было невозможно, потому что я обратил внимание, что сбоку уже был мешок с мочой, а заглянув под простынку, лежащую небрежно на мне, я увидел, что в моем мочевом канале стоит трубка, по которой моча идет в мешок. Это было неприятно и хотелось сходить в туалет обычным путем, естественным. Я взглянул на руку — в вену были вставлены иглы, что напомнило мне о случившемся с Кириллом. От игл шли трубки, а к трубкам был привязан бутылек с жидкостью с надписью "NaCl", висевших на железной убогой подставке, наверное, еще со времен СССР. Пахло резиновыми перчатками, мочой, другими больными, но больше всего бесил запах медикаментов и хлора.       — Ты тут? — прозвучал голос отца.