Я тебя принимаю

Спустя десять, двадцать, тридцать лет ты и не вспомнишь, как все начиналось. Давайте по-честному: никакие первые моменты в большинстве своем не запоминаются. Сначала ты их не замечаешь, потом не до конца осознаешь, потом привыкаешь. И вот это уже данность. Данность выглядит так. Если у Невилла из котла валит едкий зеленоватый дым, если Симус опять что-то взрывает и на партах оседает пепел, если Гарри и Рон слишком громко шушкаются, то ты обязательно закатываешь глаза. Ради этого, отрываешься от всех дел: рука замирает над учебником, а шепот в ухо Панси на полуслове — все подождет. Раздраженный выдох. И глаза — вверх-вниз. Я видела это сотни раз. И сотни раз не видела. Потому что в тот же момент делала тоже самое. Закатывала глаза, хмурила брови. Смотрела на тебя. Помнишь? веришь? — мы раздраженно переглядывались. Мы с тобой, Слизеринский Принц. И не по большой любви. Просто, боггарт дери, мы были единственными, кто пытался взять здесь максимум от образования. Точнее, пыталась я. А ты просто впитывал губкой всё, что тебя окружало, и предпочитал делать это в тишине. Гляделки со Слизеринским Принцем. Удивительно, как Панси нас не высмеяла, как Рон не начал задавать вопросов. Никто не видел. Никто не знал. Мы сами не очень знали. В какой-то другой вселенной это был бы прекрасный повод переброситься фразами «ну и балбесы, да?» — «ой не говори» в перерыве или смущенно улыбнуться, столкнувшись в коридоре после пар. Если бы мы не были студентами вражеских факультетов. Если бы не проклинали друг друга в компании друзей. Если бы мы только могли допустить такую мысль. А пока просто жили своими факультетскими судьбами, друзьями и традициями. Не понимая, что великие четыре факультета в вечной борьбе — сомнительная концепция для формирования мировоззрения юных волшебников. Стой за своих — бей чужих. И где же здесь про любовь и дружбу, Альбус?

***

Мы стоим посреди пожарища. Поле битвы. Хогвартса. Гриффиндорская башня, слизеринские подземелья — теперь все едино смертью, разрухой и пеплом. Нет чувств, есть дыра большая и темная. Догорает то, что уцелело, и хоронят тех, кто мог бы жить. Мы не хотели бы столкнуться, но вот стоишь ты и вот стою я. Говорить что-то поздно. Ты убийца. А я никогда не хотела войны. Ночи напролет под бордовым пологом я прокручивала в голове сценарии: вот мы сталкиваемся на Астрономической башне, мне удается убедить тебя пойти с Орденом и ты не убиваешь Дамблдора. Вот мы сидим допоздна в библиотеке, ты отдаешь мне проклятое ожерелье, а я прячу его в Выручай-комнате. Вот, ты приходишь к Гарри, Рон вспыхивает как спичка, но тебе хватает ума и хладнокровия. Вы бы смогли поладить. Мы бы смогли. Мы же враги — мы знаем друг друга, мы видим друг друга насквозь. Я знаю твою привычку проводить правой ладонью по левой, ты не глядя протягиваешь мне, грязнокровке, нужную книгу с высокой полки, Гарри в точностью предсказывает, когда тебя не будет занятии. Это все несложно, если наблюдать. Небезразлично наблюдать. Но сейчас поздно. Ни горечи, ни тоски, ни жалости — пустота. Я думаю, ты с ней знаком, она жжет твое предплечье не переставая. А у меня впереди целая жизнь — прочувствовать глухую пустоту, протащить её через себя разодранными руками и — шанс один на миллион — выдрать с корнем. Я делаю шаг назад, ты отводишь взгляд. Ты убийца. А я никогда не хотела войны.

***

Перебирая очередную стопку документов: расписаться, отложить, сжечь — я улыбаюсь краешком губ. Жизнь иронична. Сидим в соседних кабинетах, занимаем разные стороны в спорных вопросах, а на общих планерках переглядываемся, если нас кто-то бесит. И не можем выбрать: между нами три земных метра или одна пропасть в ад? На самом же деле между нами будни, пыльные министерские записки, пять твоих судебных дел, закрытых не без моей помощи, годы волонтерской работы, о которых ты никогда не говоришь, и немного снобское уважение друг к другу. Мое чувство юмора в твоем присутствии атрофируется, твое выходит покурить. Вот и получается: — Добрый день, Малфой. — Добрый день, Грейнджер. — Добрый вечер, Малфой. — Добрый вечер, Грейнджер. Если ты заходишь к Гарри, то ногой отрываешь к двери и на его «потише, засранец» ухмыляешься «сам такой». Если видишь в его кабинете меня, мешком опускаешься на диван и сдержанно так «как поживаешь, Грейнджер?». А поживаю я на удивление хорошо. Время не лечит, но ко многому адаптируешься. Заглядываешь к Уизли на чай, проводишь выходные с Тедди. Ходишь на свидания, изредка влюбляешься и кусаешь губы, если это не взаимно. Становишься подружкой невесты на свадьбе Гарри и Джинни, а за неделю до нее закатываешь такой девичник с текилой и Симусом (он был взят в плен ради фейерверка), что в шоке все — ты сама в первую очередь. Управление департаментом быстро превращается из карьерной цели в сходу покоренную ступеньку. На весну стоит уже три конференции. Домашняя библиотека расползается, занимая все горизонтальные поверхности апартаментов в центре Лондона. Время бежит. Однажды ты обнаруживаешь себя счастливой и замужней, твоей дочке пять, ты занимаешься йогой и почти уже стоишь на руках, курируешь два фонда, Министр магии зовет тебя на важные встречи как рационального и адекватного союзника, а Минерва всегда рада видеть в Хогвартсе — по делу и просто так. Не получается у тебя тоже много: не всегда хватает сил на дочку, тремор рук не проходит, а ты и не пытаешься, стопки документов, проектов и решений возвышаются над твоим столом. В общем и целом, жизнь выдается не то что сносной — она до безумия хороша. И только один вопрос назойливо зудит на коже. Почему поздней ночью, оставшись на кухне одна, потягивая пино нуар в блаженной тишине, ты вместо планов на завтра или похвалы себя за сегодня пальцами проглаживаешь текстуры дубового стола и совершенно случайно — убеждай себя — думаешь: «чем же ты сейчас занят, Драко Малфой?».

***

Что-то приходит к тебе в двадцать, что-то в тридцать, а что-то в сорок. Мы с тобой седые на половину и только сейчас в головную черепушку начинают завозить свободу, безразличие к окружающему миру и выбор себя. Твоя Астория погибает, к моей большой печали. Мой Дерек уходит. Там, где я ждала свою смерть, я чувствую облегчение. Когда порушил все общественно неприемлемое, и бояться больше стало нечего. Спустя семь месяцев после смерти жены ты стучишься в мой кабинет и непринужденно заглядываешь, как будто делал так каждый вечер всю свою жизнь. Жизнь не прошлую, но будущую. — Добрый вечер, Грейнджер. Я устала нести добро, спасать мир, растить детей. — Иди сюда, Малфой. Конечно, страшно. Но делать через страх — это навык, а ты все-таки Грейнджер. К тому же, когда вы стоите друг напротив друга и хочется прижаться к нему щекой, он сам притягивает тебя за талию и смотрит в твои карие глаза. — Я много дерьма в жизни сделал, знаешь. — Знаю, — но сил на прощение во мне не осталось. — Я тебя принимаю. Можно не решаться на что-то десятилетиями, но рано или поздно — вот он, предел. Жить как раньше больше нельзя. Ты себе задолжала. — Будешь мне родным человеком, Грейнджер? Улыбаюсь. — Думаю, я уже.