Разрыв

Соуп чувствовал себя бесполезным три раза в жизни. Первый раз, когда сломал ногу в десять лет и не мог с пацанами играть в футбол, а ведь он был вратарем — важное звено для всей команды. Второй раз не был связан с травмой: разбитое сердце едва ли можно так назвать. Наверное, у каждого был момент, когда любовь всей жизни — самая популярная девчонка в классе — после стольких ухаживаний, неловких подарков и тощих букетиков цветов с клумбы злобной старухи-соседки публично высмеивала и говорила о невозможности подобных отношений. А потом уходила к другому мальчику-красавчику. Вот это был второй раз. Подарки она, кстати, так и не вернула, вопреки всем словам про то, что они ей вообще не нужны. А вот третий… Если пялиться взглядом в потолок, он едва ли что-то вообще ответит, но Соуп не может себя заставить отвести от него взгляд, продолжая продавливать своей тушей несчастный диван. Картинка перед глазами никак не хочет складываться во что-то цельное и внятное. Вместо привычных вдоль и поперек изученных трещинок осталось только размытое светлое пятно без четких очертаний, границ и плоскостей. Джонни вытягивает перед собой ладонь, широко разводя в сторону пальцы, и не может точно их посчитать. Он знает, что их пять, потому что он может нащупать их другой ладонью, обвести подушечками ногтевое ложе, кривые шрамы, пересекающие фаланги. Но он не может их увидеть. Ни пальцы, ни потолок, ни собственное отражение в зеркале. Ничего, если уж говорить конкретнее, только размытые силуэты. Джонни прослушал большую часть врачебной болтовни, потому что не понимал и малой доли того, что именно ему говорили, но суть уловил. Макаров выстрелил ему в башку. Пуля каким-то чудом фатально не задела мозг, остановившись в нескольких милиметрах от него, но вместо этого задела какие-то там каналы и пучки нервов, что сохранило ему жизнь, но лишило зрения. Ну или как-то так, Джонни не спец. Кто-то скажет, что МакТавишу повезло. И будет прав в своем суждении. Джонни пошлет этого оптимиста нахуй, потому что какой теперь во всем смысл, если он, блядь, ничего не видит? Гас, когда навещал в последний раз, напомнил про Алекса — ЦРУ-шника, который умудрялся воевать и без ноги. Ему выделили протез, достаточно удобный для того, чтобы скакать по пересеченной местности и оставаться в строю. Только вот это нога. Более того, у Алекса остался на месте коленный сустав, а это значительно упрощало задачу. Это не глаза. Врачи четких прогнозов не давали, оно и не удивительно. Джонни в ответ просто тихо хмыкал, понятливо кивал и даже пытался что-то шутить, в привычной своей манере делая вид, что все хорошо, что его ни капли не задело. По тому, как сжалась ладонь Прайса на его плече, стало ясно, что кэп ему не поверил ни на йоту. Проницательный сукин сын. Соуп понимал, что в строй он, скорее всего, уже не вернется: Прайс будет вынужден искать себе в команду нового человека, а Джонни останется воспоминанием и фотографией на доске в штабе. Наверное, было бы лучше, если бы та злосчастная пуля убила его. Тогда не пришлось бы проходить через принятие собственной бесполезности. Телефон под ухом заливается трелью звонка. Соуп машинально тянется к экрану рукой и смахивает, отменяя вызов. У него нет желания сейчас с кем-либо разговаривать, будь то сослуживцы или рекламщики, пытающиеся втюхать всякую хрень по суперскидкам. У него на это нет никаких моральных сил. У него ни на что нет сил вообще, да и вряд ли теперь когда-нибудь появятся. Звонок тем временем повторяется снова, и на этот раз Джонни наглухо отрубает телефон, морщась от слишком громкого звука. Через минуту раздается звонок в дверь. — Господи, кого там?... — тихо кряхтя, Соуп поднимается с дивана, поворачивая голову в сторону прихожей. Звонок дублирует стук в дверь, а Джонни стискивает зубы. Кто бы там сейчас не стоял, у него хватает терпения и наглости тарабанить в дверь до тех самых пор, пока ее не откроют. Отчего-то Соупу кажется, что этот «кто-то» и человек, который пытался ему звонить — одна и та же личность. Обычно это про него — Соупа МакТавиша — говорили, что ему вожжа под хвост попала, до такой степени Джонни был невыносим, когда ему что-то взбредало в голову и главной целью было доебаться до кого-то. Теперь, когда жизнь поставила его самого на место объекта доебок, было совершенно не прикольно. Путь до входной двери занимает добрых полторы минуты, потому что Соупу приходится по памяти прокладывать маршрут между скудной мебелью, чтобы случайно не наебнуться, споткнувшись о край какого-нибудь журнального столика. Он машинально прикладывается к глазку, чертыхается, снова вспоминая о том, что ничего там не разглядит, и уже хочет спросить, кого к нему ветром принесло, когда слышит сухое: — Джонни, открой дверь. Соуп жмурится до боли в веках, прижимается лбом к прохладному косяку, обнимает себя нервно. Он ни с кем не хотел пересекаться, и — особенно — с ним. С Гоустом. Он не хотел, чтобы Саймон Райли видел его таким. Видел его слабым. Ненужным. Бесполезным. Бесполезный — девиз его новой жизни. — Гоуст, уходи. Пожалуйста, — шепотом, но элти, кажется, все равно его слышит, ну или так просто кажется, потому что следом доносится: — Это приказ, сержант. Соуп стискивает зубы снова [это уже входит в дурную привычку], шумно выдыхая сквозь них, припечатывает кулаком в ближайшую стену. Болезненная вспышка в костяшках лучше не делает, мозги не вправляет; ее мало, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме удушающей жалости к себе, чтобы взбодриться, чтобы натянуть на лицо привычную улыбку. Этого от него ожидали, все знали, что сержант МакТавиш — балагур и клоун, все время смеется, хохмит и даже в самой патовой ситуации умудряется находить положительные стороны. У Джонни нет сил, чтобы улыбаться Гоусту. Открыть дверь также сложно, как заставить себя добровольно взойти на эшафот. Вместо Гоуста лишь размытый черный силуэт, сливающийся с окружением провал, тонущий в вечернем мраке поздней осени. Гоуст не здоровается. Гоуст ничего не говорит, застывшим изваянием отсекая от Соупа весь внешний мир. Там за его спиной наверняка остался автомобиль, если лейтенант Райли внезапно не решил дойти до дома своего товарища пешком через весь город. Соуп не приглашает его войти, а Гоуст не спрашивает разрешения, продолжая сверлить своим внимательным и острым взглядом так, что Джонни буквально чувствует его своей кожей. Прямо сейчас у него пылает лицо, и он знает, что элти следит за его эмоциями, считывает их малейшее изменение. Соуп делает шаг назад. Потом еще один и еще, удаляясь вглубь своего холостяцкого жилища, слыша, как шуршат тяжелые ботинки по коврику в прихожей и с тихим щелчком закрывается несчастная дверь. — Как ты? — доносится уже ближе, Гоуст успевает дойти до кухни. Вопрос так и сквозит невысказанным сожалением и изрядной долей неловкости — редкая эмоция для такого человека, как Гоуст. — Прекрасно, — Соуп выплевывает ответ резче, чем планировал, когда осознание того, что Гоуст о нем беспокоится, сдавливает горло. Джонни по привычке на ощупь ищет чашку побольше, щелкает чайником и пальцами перебирает между упаковками на полке, пытаясь вспомнить, где у него был чай в пакетиках, а где — упаковка хлопьев. Кажется, Роуч заходил в последний раз, Соуп плохо помнит этот день: он что-то читал на тему нарушений зрения и постарался помочь организовать пространство так, чтобы все самое нужное было буквально под рукой. Нарушения зрения, ха. Ты слепой, Джонни, ты видишь целое нихуя. Еще Роуч предлагал найти человека, который сможет поддержать его в быту первое время. Сиделка, Джонни. Это называется «найти сиделку». Но Соуп наотрез отказался. Сандерсон спорить не стал, но мягко намекнул, что Соуп кретин, и однажды окунет руку в кипяток, потому что не увидит. Да, кретин. Еще и упрямый. Гоуст виртуозно игнорирует раздражение, с которым Джонни ему отвечает. Он вообще во многом был виртуозен, особенно, если это касалось того, чтобы держать максимально отстраненный вид и пропускать все мимо себя. Его, кажется, ни капли ничего не смущало, он со свойственным ему спокойствием уселся на свободный стул, откинувшись на спинку, и наблюдал за тем, как Соуп пытается хозяйничать. Джонни, по сути, потребовалась помощь только один раз, и в этом случае он просто молча поставил перед Гоустом кружку и вскипевший чайник, чтобы залить воды. Гоуст понял его без лишних пояснений. Отсоси, Роуч, я умею справляться с трудностями по части кипятка. — Тебя Прайс прислал? — МакТавиш опирается ладонями на столешницу, вперившись взглядом перед собой и слушая, как по левую руку от него Гоуст тихо, судя по звуку, подкатывает балаклаву и отпивает глоток чая из кружки. — Ответ отрицательный. — До тебя приезжали Гас и Роуч. Тоже говорили, что их никто не присылал. — Потому что их никто не присылал, Джонни. Гоуст терпелив, Гоуст не добавляет в предложение невысказанное «они приезжали к тебе из-за тебя». Оно повисает между ними тугим комом, Джонни нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Джонни вообще на все нужно время, и сейчас, когда ему, по сути, некуда торопиться, он остался без своей безумной работы и теперь может рассчитывать только на армейскую пенсию по инвалидности, он понимает, что время течет удивительно медленно. Каждая секунда тянется, как маленькая бесконечность. И мысль, что когда-нибудь все наладится, становится еще более тяжелой, потому что это «когда-нибудь» с этим ходом времени становится недостижимой целью. — Как они? — Джонни наощупь находит второй стул и пододвигает его ближе, чтобы сесть, уперевшись расфокусированным взглядом в тень перед собой. Тень расслабленно шевелится, периодически притягивая к себе белое пятно — кружку, — чтобы сделать очередной глоток и отставить ее в сторону: — В норме. Пока отдыхают. Это хорошо. Норма — это почти всегда хорошо. Соупу хочется думать, что Гоуст не обманывает его, что он прямо сейчас не пытается ничего от него скрыть, потому что голос его звучит, как и всегда, ровно, без какого-либо намека на ложь. Впрочем, обманывать можно и с абсолютно непроницаемым тоном голоса. Джонни меньше всего хотел бы знать, что ребята убиваются по нему. Нет, он не умер, но он больше не с ними, а это все равно тяжело. Это намного легче пережить, потому что не приходится наблюдать лица убитых горем родственников, но тяжело принять в моменте, особенно, если учитывать контекст. Ублюдка Макарова придется ловить уже без него. — Лучше бы Прайс дал мне его пристрелить тогда, — ладонь сама собой сжимается в кулак, Соупу стоит огромных усилий не вскочить с места, принимаясь наворачивать круги по кухне, как делал это обычно. Может, потому что он просто не хотел навернуться перед Гоустом, позорно вспахав носом полы. Может, потому что он сам же сказал капитану, что в тот момент оставить Макарову жизнь было правильным решением. — Да, мы притащили бы труп, но сейчас бы я… — Джонни спотыкается, пытаясь выдавить из себя то, что висело на языке и вот-вот рискнуло сорваться, но вместо этого он снова с набившим оскомину спокойствием честно пытается не цедить сквозь зубы: — Но я доверился Прайсу. Как и всегда. «Близкие предают больнее всего» — так сказал ему Гоуст в Лас-Альмасе, и да, сейчас решение Прайса казалось Соупу предательством. Как будто бы Джон Прайс, который знал все, должен был это предвидеть. Должен был довериться не чужой чуйке даже, а просто порыву, жажде крови. Как будто бы одна фраза могла изменить все. Соуп хочет и одновременно с этим не желает винить во всем Прайса; ему жизненно необходимо найти виновного в этой трагедии всей его жизни, но вместе с тем он понимает, что виновников нет. Да, Макаров сделал выстрел, но никто не был виноват в том, что это в принципе произошло и произошло именно с сержантом МакТавишем. — Ты злишься, Джонни, и имеешь на это право, — тихо шелестит Гоуст и, судя по всему, наконец-то снимает балаклаву, как делал это всегда дома у Соупа — привык со временем. — О да, бля, я имею все права мира на это. Я, с-сука, ослеп! Чем чаще он это повторяет, тем, кажется, проще ему смириться с этим фактом, но вместе с тем это приносит нестерпимую муку. Он будто сам себя пытается обмануть, и вроде как мозг на эту ложь ведется, а вот сердце отказывается, сердце оказывается разборчивым, сердце на эту хуйню упорно не ведется. Гоуст поднимается со стула, протягивая руку, и обхватывает цепкими пальцами запястье Соупа; тянет за собой, уходя с кухни в сторону дивана в гостиной — Джонни угадывает направление и не сопротивляется. Он почти никогда не сопротивляется, когда речь идет о Гоусте, безоговорочно его слушаясь и доверяя практически любому его решению, кроме самых отбитых идей, поэтому и в этот раз послушно позволяет вывести себя из-за стола. Гоуст садится на диван и без всякого смущения дергает Джонни на себя, отчего тот падает ему на колени, упираясь ладонями в спинку дивана, чтобы не завалиться совсем. — Я ведь даже твое лицо не вижу, Саймон… — это звучит жалко и горько. Джонни почти готов сорваться на рыдание, он чувствует, как собираются слезы в уголках глаз, но только на чистом упрямстве не позволяет себе расплакаться на глазах у лейтенанта. Чувствует, как его ладонь ложится на изрезанную шрамами щеку. — Тебе не нужно видеть мое лицо, чтобы знать, как оно выглядит. Джонни все-таки не сдерживается и тихо плачет, когда шершавые губы прижимаются к его запястью и Саймон трется щекой о пальцы. Он не говорит, что все будет хорошо, что все наладится и все вернется в норму. Он вообще больше ничего не говорит, только стирает подушечками пальцев горячие слезы, гладит по затылку и прижимает к себе, когда Джонни позволяет себе ткнуться в его плечо. Саймону хочется верить. И Джонни ему верит.