Воском по телу

      — Каково тебе, сяньшен, осознавать, что ты лёг под человека с садистскими наклонностями? — капли ярко-красного, похожего на кровь, воска падают на грудь Чжун Ли, но он не шевелится — лишь тяжело дышит грудью, прикусывая нижнюю губу, и старается контролировать свои ощущения, смотря в чужие, горящие огнём глаза. — Как отреагируют жители Ли Юэ, узнав, что Гео Архонт сейчас под предвестником, который чуть не уничтожил их город? — Его провоцируют грязно, давя на чувство стыда, и нарочно заливают горячим парафином живот, оставляя сплошную дорожку капель, напоминающую глубокий порез.       Чайлд чувствует, как под ним от перепада температуры дëргается тело Чжун Ли, сжимающий специально постеленную наволочку, которую после их игры будет не жалко выкинуть — всё-таки воск может вести себя очень непредсказуемо, даже если внимательно следить за тем, чтобы он ничего не запачкал. Чужое тихое шипение, которое ласкает слух, когда Чайлд аккуратно капает на острые, выпирающие рёбра, хочется записать у себя на подкорке и всё время переслушивать.       Потому что это то, чего Чайлд добивался.       — Не думаю, что ты позволил бы кому-нибудь узнать подробности о нашей сексуальной жизни, Аякс, — хочется сжать руками бёдра Чайлда, провести по ним ногтями и судорожно, потому что наслаждения слишком много, оторвать спину от кровати, чтобы, приняв сидячее положение, прикусить припухшие от сдерживания эмоций чужие губы. Но ему нельзя. Чайлд ему запретил, желая полностью забрать весь контроль себе — и можно лишь смотреть снизу-вверх, мучая себя контролем собственного тела и разума. — В тебе живёт натура собственника и, ах, — Чайлд, специально державший свечу вертикально, чтобы воска накопилось побольше — медленно капает прямо на сосок Чжун Ли, не давая ему договорить.       Потому что он прав, чертовски, прав — и Чайлд не позволит никому в этом мире прочувствовать то, что он чувствует благодаря Чжун Ли — и ту часть души шеститысячелетего Архонта, которая по-интимному открывается лишь ему одному, сохранит в тайне и в секрете у себя под сердцем, как самое дорогое, что вообще есть в жизни. Потому что только в отношениях с Чжун Ли — Чайлд осознал, насколько же сильно умеет любить. По-настоящему, сходя с ума и утопая в любви к одному человеку, который и сам смотрит так, будто Чайлд для него целая, вовсе не повреждённая Вселенная, которая состоит из сотен тысяч веснушек, соединяющихся в созвездия.       — Мне кажется, стоит взять свечу погорячее? — и Чайлд тянется к столику, на котором уже подготовлены свечи разных температур — начали они с самой нейтральной, чтобы проверить чувствительность кожи Чжун Ли, и понять: насколько комфортно ему вообще сегодня будет ощущаться парафин. Потому что, несмотря на то, что Чжун Ли доверяет Чайлду вообще всё, перед новой практикой обязательно нужно удостовериться, что им двоим это будет приносить лишь удовольствие.       Иначе — Чайлд себя съест, если вдруг хоть на миллисекунду Чжун Ли почувствует себя рядом с ним некомфортно. Ведь в этой жизни меньше всего хочется делать любимому человеку больно — тем более, когда этот человек Чжун Ли, от имени которого всё сжимается внутри. От нежности, трепета и восхищения. От той заботы, которой он одаривает Чайлда, от его карих глаз с золотым отливом и размеренного голоса, когда он рассказывает про события тысячелетней давности, которые застал сам и видел воочию.       И Чайлд ждёт ответа — ведь, несмотря на всю его сегодняшнюю доминантность в постели, ему нужно, чтобы Чжун Ли подал хоть какой-то знак: от согласного кивка до отрицательного качания головой. Он примет любое его решение, ставя наверх не своё наслаждение, а чужой комфорт. Чайлд выжидающе заглядывает в глаза Чжун Ли, чтобы увидеть там мерцающий блеск похоти, словить кивок и, пока его руки абсолютно свободны, наклониться ближе, чтобы пропустить шëлковые пряди волос через пальцы и мягенько клюнуть в губы.       — Хочу почувствовать больше, — Чжун Ли нахально подкидывает бёдра к верху, чтобы член обнажённого Чайлда, зажатого между их животами, получил необходимое наслаждение, от чего раздался бы не только его стон. Однако сейчас в их игре есть одно большое «но» — ещё слишком рано. И двигаться Чжун Ли никто не разрешал — он сделал это нарочно, специально, чтобы раззадорить Чайлда посильнее и посмотреть, как лëгкое непослушание подействует на его настоящего, любимого чертëнка.       Чайлд практически рычит — в груди разгорается огонь похлеще того, что исходит от зажëнного фитиля — и он больше не целует. Ловит потëкший взгляд Чжун Ли и, приподнимаясь, легонько смеётся (наверное, его смех — одна из причин, почему Чжун Ли отдал этому человеку своё сердце). Чайлд словно по щелчку пальцев отключает всю нежность в своём, порой очень щенячьем, взгляде и тянется за золотой свечой — той, что должна быть самой горячей из всех имеющихся.       Если Чжун Ли просит чувствовать больше, сильнее и нахальнее, то Чайлд не смеет отказывать.       — Ты такой красивый… — Чайлд хмыкает, разглядывая застывший восковой рисунок на чужом подтянутом теле и без того украшенного жëлто-фиолетовыми засосами, которые ярко проявляются на коже. Чжун Ли был прав: Чайлд — слишком собственник, чтобы не метить свою территорию, врезаясь зубами в плавную шею, притягательные плечи, размеренно поднимающуюся и опускающуюся грудь. — Но такой непослушный… Хочу это исправить.       И, используя технику, хорошо подходящую новичкам — капает воск, располагая свечу вертикально. Чтобы проверить, что и эта температура не вызовет на коже Чжун Ли ожоги — и хоть хорошо приготовленная аптечка стоит возле кровати в случае чего-то экстренного — позволить себе причинить настоящую боль он не может. Никогда в жизни. Ведь каждый ожог на коже отзовётся в душе саднящим покраснением, и тут уже никакие лекарства не спасут.       Капли воска, напоминающие расплавленное золото, ложатся поверх кровавых — Чайлд не создаёт особого рисунка, просто водит свечой над выступающими ключицами, размещает её то ближе, то дальше и любуется — Чжун Ли прикрывает глаза, его ресницы подрагивают, а губы растягиваются в немой улыбке от наслаждения. Оказывается, приятно, когда можно не держать контроль вообще — ему больше не нужно ни нести непосильную ношу ответственности за Ли Юэ, ни нависать сверху над Чайлдом, неотрывно следя за эмоциями.       Он добровольно отдаёт себя в чужие руки, будучи уверенным, что человек, с которым он решил разделить свою жизнь — не предаст. И каждый день, проведённый вместе, когда они ходят поесть местной еды или заваливаются в библиотеку, много мягко целуются и засыпают в объятиях друг друга — лишь доказывает это. У Чжун Ли слишком большой жизненный опыт, чтобы не суметь увидеть в глазах Чайлда неискренность.       Сейчас в них лишь абсолютное счастье и любовь — про такие истории не пишут в книгах, но Чжун Ли видел похожий взгляд у многих, самых обыкновенных людей, которые были готовы отдать жизнь друг за друга. Даже после полувека совместной жизни. Ими были самые обычные работники и работницы, жители деревень и городов, те, кто растили вместе детей и пахали землю. У них всегда была уверенность в том, что рядом с ним будет любящий человек.       И великий Архонт, который всю жизнь держал на плечах жизни миллионов людей, участвуя во многих войнах, даже подумать не мог, что однажды станет таким же абсолютно обычным человеком, которому будет не страшно влюбиться.       Всесильный Архонт решил наконец дать слабину, потому что появился тот, кому он может доверять.       — Доверишься ли ты мне, если я захочу капнуть воском на твоё лицо? — Чайлд говорит быстрее, чем думает, но почему-то сейчас, когда Чжун Ли всего лишь тяжело дышит от каждой попадающей на него капли, желание опробовать и это — резко бьёт по вискам. — Если тебе неприятно даже от мысли о таком, то можем перейти к чему-то другому… Или просто продолжить играться как сейчас… Или…       — Аякс, — Чжун Ли перебивает, потому что чувствует чужое беспокойство за его комфорт. И ему приятно настолько, что он не выдерживает и вовремя перекладывает руки на бёдра Чайлда, утешительно, ласково сжимая, чтобы поймать его взгляд и мысленно успокоить. — Я тебе доверяю в этой жизни настолько сильно, насколько вообще умею.       — Мне очень важно это слышать, — Чайлд накрывает свободной рукой руку Чжун Ли и улыбается, теряя всю свою напыщенную доминантность — сейчас прикосновения вот так вот, пальчиками к пальчикам намного важнее, и оба это чувствуют. — Я буду осторожен… Не попаду на твои ресницы и брови… Можно, сяньшен?       — Можно, дорогой, — Чжун Ли старается максимально расслабиться, вновь укладывая руки паралельно телу, и закрывает глаза, пытаясь не дрожать — ему нельзя увернуть голову и удерживать глаза открытыми. Сейчас действительно игра на страх, интерес и внеземную любовь. Слышно, как Чайлд отставляет свечу и наклоняется, чтобы поцеловать — но уже не просто легонько прикоснуться, а глубоко протолкнуть язык вперёд, чтобы закрепить их договорённость, пропитанную только самыми нежными чувствами.       Ведь просто целовать любимого человека, прижавшись к его лбу своим — интимнее всего на свете. Они не кусаются, лишь чувствуют друг друга каждой клеточкой тела — и растворяются в этом моменте, наполненном нежностью. Чжун Ли всë-таки открывает глаза, чтобы во время поцелуя увидеть, как по-забавному выглядит Чайлд из такого положения, и, легонько усмехнувшись, перестать переживать полностью.       Это ведь его Аякс — тот, который гладит на улице всех бездомных котят и щенят, принося им из дома еды, жжёт ароматические цветочные свечи, создавая романтическое настроение, и выращивает на подоконниках кактусы. Морщит нос на солнце, чихает по-котячьему от пыли и боится щекотки. Любит поцелуи в висок, чистое постельное бельё и, конечно, Чжун Ли — от макушки до пяток. Больше. Всего. На свете.       — Я люблю тебя, Чжун Ли, — шепчет Чайлд, чувствуя, как его разрывает изнутри.       — А я тебя люблю, Аякс, — Чжун Ли целует его в кнопку носа и тянется за самой холодной свечой белëсого цвета, чтобы собственноручно отдать её Чайлду, который сглатывает и облизывает нижнюю губу, представляя, как такой воск будет смотреться на чужом лице. — Сделай то, что хочешь.       Чайлд, крепко сжимая свечу, тихонько кивает и нависает над Чжун Ли, чтобы воск не капал уж с слишком высокого расстояния, ведь так капли будут падать чётко, не разбиваясь об воздух. Он делает глубокий вдох и, спрашивая кроткое: «Готов?» — получает утвердительный кивок. Сердце у самого бьётся неожиданно быстро, в то время как стук чужого ощущается по всему телу, хоть Чжун Ли и выглядит максимально расслабленным. Чайлд дышит вновь, пытаясь собраться и успокоить тремор руки, и прикусывает вытянутый кончик языка, чтобы сжать всю свою уверенность в кулаке.       Когда первые капли воска, похожие на сперму, аккуратно капают на щëку Чжун Ли — он не дёргается, даже не мычит, не шипит и не уворачивается, и Чайлду кажется, что тот даже расслабляется ещё сильнее, будто осознавая, что в этом нет ничего опасного. Особенно, если температура подобрана правильно. И эта мысль вселяет в Чайлда толику уверенности.       Он приподнимает свечу, возвращая её в прежнее положение, чтобы трепетно переложить её в другую руку и провернуть всё то же самое уже над другой щекой — капли красиво растекаются по коже, образуя сексуальные, двусмысленные подтëки — их хочется слизать и съесть, от чего член, который уже давно жаждет прикосновений, ноет ещё сильнее.       — Не стыдно тебе, сяньшен, возбуждаться из-за такого грязного, бесчеловечного меня? — Чайлд впервые за вечер обращает внимание на чужой член и, заведя свободную руку за спину, касается чужой головки — быстро, только чтобы вызвать глубокий стон, после которого можно вновь начать испытывать чужую терпимость к воску. — Лежишь, слушая мой голос, и даже не можешь ничего ответить, потому что нельзя допустить чтобы воск попал в глотку, да? Терпишь то, как я капаю на лоб, и дрожишь, потому что тебя всё это заводит даже похлеще, чем меня, я прав? Конечно же, я прав, ведь я вижу, как ты любишь ложиться под меня и получать то, что тебе всегда не хватало настолько сильно… Чувствуешь свободу, сяньшен, да?       Чувствует.       С появлением в его жизни Чайлда — Чжун Ли только и делает, что чувствует множество самых разных чувств: от счастья до возбуждения — и одновременно. Упав до статуса человека, Чжун Ли поймал ту единственную звезду, что не мог уловить, даже будучи Всевышним. И Чайлд — самое ценное из всего, что у него когда-либо было. Он не сможет променять его ни на кого в этом мире, никогда бы не смог.       Чжун Ли стонет, но не от боли, а от того, что он вот-вот может кончить без рук, потому что капли случайно попадают на губы: и это слегка больно, но ещё больше приятно. И даже с закрытыми глазами ощущается, каким голодным взглядом на него смотрит Чайлд. Как на грëбанное, самое ценное и важное в мире произведение искусства. И Чайлд готов биться с любым, кто хоть мысль посмеет допустить, что это вовсе не так.       Драгоценнее Чжун Ли на свете нет абсолютно никого.       — Ты такой молодец, золотце, — Чайлд отставляет свечу, чтобы провести губами по застывшему воску на чужом лице, вдохнув аромат сладкой, ванильной кожи — тело Чжун Ли горячее, возбуждённое и очень сильно чувствительное до любых прикосновений. — Спасибо, что позволяешь делать с тобой такое, я тобой очень сильно горжусь, — и целует в лобик нежно-нежно, передавая всю свою любовь. — Открой глаза, солнышко, — ласково просит Чайлд, чтобы взглянуть в чужие глаза и улыбнуться. — Не больно?       — Нет, — улыбнуться широко не получается, потому что воск сковывает кожу, но даже без улыбки видно, насколько же сам Чжун Ли доволен. — Только я хочу ещё… Не на лицо, а н-ниже, можно? — Чжун Ли невинно моргает, улавливая чужую ухмылку.       — Только если скажешь, куда конкретно… — Чайлд пальцами скребëт по восковым каплям на груди, ведя себя словно шкодливый лисёнок, не иначе. — И попросишь, используя волшебное слово, — Чайлд больше не шевелится, выжидающе ждёт, пытаясь выбить из Чжун Ли чёткую формулировку своего желания, чтобы тот смог признать вслух, что нуждается в чём-то настолько интимном.       А ещё Чжун Ли просто приятно слушать, и такие слова из его уст — отдельное наслаждение.       — Я хочу, чтобы ты... Ч-чтобы воск... Чтобы ты, т-ш, капнул воском мне на член, — и это контрольный выстрел в голову. — Пожалуйста, — а это в самое сердце.       — Я горжусь тобой, солнышко, — еле слышно, разрезая все переживания Чжун Ли, произносит Чайлд. — Ты такой сильный в своей слабости.       И это бьёт в самую душу.       Потому что Чжун Ли впервые за все шесть тысяч лет нравится быть слабым, и он не пытается вновь стать самым сильным и могущественным, чтобы, умирая, спасать всех вокруг. Только сейчас он чувствует себя живым.       Только благодаря Чайлду.       Который целует его в губы, кажись очень долго, то проводя языком по зубам, то легонько прикусывая — и Чжун Ли настолько расслабляется, что даже не осознаёт в какой момент поцелуй разрывается, а воск опять падает сверху — вновь на грудь золотыми каплями.       — Ты так дрожишь, сяньшен, — с наслаждением произносит Чайлд, капая на соски — они у Чжун Ли всегда были невозможно чувствительны, и можно часами сидеть на его мягких бёдрах, и много-много вылизывать, то прикусывая, то вновь широко скользя языком от одного к другому. И сейчас, когда на них попадает горячий воск — это производит на Чжун Ли особый эффект, и он откидывает голову назад, протяжно мыча. — А мы ведь ещё не дошли до льда. Ты ведь хочешь ощутить и тепло, и холод на своём чувствительном члене? Таком просящем и нуждающемся?       И Чайлд приподнимает одну бровь вверх и хмыкает, любуясь тем, как дёргается кадык Чжун Ли — потому что, несмотря на то, что они обсуждали эту детальку сегодняшнего вечера, Чжун Ли, чьи мысли уже давно утекли куда-то не туда, совсем позабыл, что у них подготовлены не только свечи различных температур.       Чайлда на специальном столике дожидаются и идеальные кубики льда.       Точнее, дожидаются они тела Чжун Ли.       Ловко заменяя свечу кубиком льда, Чайлд, убеждается, что Чжун Ли на него смотрит — и только после этого зажимает холодный лёд между зубов и нахально подмигивает прежде, чем дотронуться им горячей кожи, на которую только-только капал раскалённый воск. И Чжун Ли от такого стонет громко и протяжно — потому что к горячей температуре его тело уже успело привыкнуть, но сейчас, когда холод контрастирует с огнём — новые мурашки сильнее пронизывают тело. И он стонет и дёргается, но Чайлд прижимает его руки к постели, крепко сжимая запястья и начинает скользить губами, удерживающими лёд, ниже.       Чтобы постепенно, обводя им соски, рёбра и косые мышцы, слышать короткие постанывания Чжун Ли, который неожиданно для самого себя на такой перепад реагирует ещё сильнее — как и его член, потому что Чайлд съезжает с живота и пересаживается на бёдра, подходя кубиком совсем близко к паху — и несколько капель воды стекает намного ниже, прямо к члену, обжигая своим холодом.       — А-якс-с, — шипит Чжун Ли, сжимая пальцы на руках и ногах, когда чужое дыхание опаляет головку его члена. Ему кажется, что ещё вот-вот и он точно не сможет больше сдерживать себя — на головке уже давным-давно образовался предэякулят, который Чайлду хочется слизнуть, чтобы почувствовать чужой вкус. Но он же терпит, а значит терпеть должен и Чжун Ли. У них в отношениях всё должно быть обоюдно. — Я хочу кончить, Аякс, — Чжун Ли пытается хвататься пальцами за Чайлда, чтобы уловить желаемое наслаждение. — Пожалуйста, дорогой, пожалуйста.       — Я запрещаю тебе кончать, любимый, до получения моего разрешения. И получишь ты его только тогда, когда сожмëшься на моём члене.       И чтобы Чжун Ли не успел вдруг начать перечить — Чайлд резко капает белёсым воском прямо на член, и он быстро стекает вниз, теперь точь-в-точь напоминая настоящую сперму: и смотрится это по-настоящему красиво. Эстетично. Будоражуще. Чайлд пальцами прижимает лёд к низу живота, чтобы он начал таять от температуры тела и медленно стекал каплями вниз — этот фейерверк вызывает у Чжун Ли протяжные стоны и частые, очень частые, хрипы, напоминающие звучное «Аякс».       У Чжун Ли в уголках глаз прыскают слëзы, когда воск стекает по всему стволу прямо на яйца — и по головке чувствуется чужой язык. Его будто выворачивают наружу-изнутри, создавая не похожее ни на что в этом мире приятное ощущение — уже не понятно, где горячо, а где холодно, потому что всё вокруг сливается в единое ощущение, в одну температуру, в одно сплошное сумасшествие. Чжун Ли отдаёт всего себя лишь одному человеку, который тихонько тшикает, успокаивая, дует и вновь целует — невесомо нежно и так, как сейчас нужно.       Одаривая всей любовью, что есть у него внутри.       — Ты такой терпеливый, мой любимый, такой молодец, так сильно заслужил похвалы, — Чайлд, смотря на подрагивающее тело Чжун Ли решает ни его, ни себя больше не мучить, и одарить обоих тем, в чëм они настолько мучительно нуждаются. Он понимает, что пора, и убирает и свечу, и лёд, чтоб взять смазку и выдавить её на пальцы. — Всё ведь хорошо, я не переборщил, родной? — Чайлду нужно не просто увидеть кивок, но и услышать голос, даже тихого «да» будет достаточно, чтобы он почувствовал, что сделал всё правильно. Так, как Чжун Ли нуждался.       Потому что шли они к этому очень долго, и даже в сексе Чжун Ли зачастую предпочитал занимать ведущую роль, не отпуская себя даже в постели, будто считая, что не заслуживает личного удовольствия, и может лишь его приносить: пальцами, губами, членом. И понадобился не один вечер тихого, аккуратного обсуждения, взаимного обнажения души, разделения бытовых обязанностей и изучения разного рода кинканутых аспектов, чтобы прийти к тому, что они имеют сейчас.       — Мне с тобой очень хорошо всегда, но сегодня я почувствовал, как снова в тебя влюбляюсь, — Чжун Ли собирает все свои силы в кулак, желая произнести это чётко и громко, чтобы Чайлд не пропустил мимо ушей ни одного слова, потому что для него это особенно важно. Потому что Чайлду тоже нужно знать, что его любят. И говорить про чувства, не скрывая — очень и очень правильно. — Войди в меня, прошу.       — Всё для тебя в этом мире, золотце, — и Чайлд аккуратно скользит пальцами во внутрь — Чжун Ли был растянут заранее, чтобы во время практики уже не тратить на это слишком много времени. И, понятное дело, что Чайлд не стал бы ни ругаться, ни злиться, если бы Чжун Ли, не стерпев, кончил раньше положенного — из-за такого вообще ругаться было бы глупо, но факт того, что он действительно позволил контролировать даже это, давая оттянуть оргазм, заставляет внутри что-то ëкать ещё сильнее.       Чжун Ли притягивает колени к груди, чтобы Чайлд положил под его спину мягкую подушку, ведь так двоим будет удобнее — он слышит с каким хлюпающим звуком Чайлд добавляет в него третий палец и нетерпеливо стонет, потому что он и так терпел целый вечер. Уже хватит. Уже можно. Трахните его, пожалуйста, иначе он точно не выдержит.       И Чайлд даже не просит ничего сказать, чувствуя, что всё это уже будет лишним — он будто каким-то магическим способом может отслеживать состояние Чжун Ли, и необходимость нажимать на самые разные точки в его сознании, которое ещё самим Чжун Ли до конца не было изучено. А Чайлд как-то смог. Подобрался. И это заставляет верить в наличие родственных душ.       И такая, наверно, бывает одна за миллиарды лет. И им обоим очень сильно повезло.       Чайлд входит в Чжун Ли, наваливаясь на его грудь своей, чтобы уловить губами чужие стоны. Он прекрасно знает, что сейчас им нужно быстро и резко — двоим понадобится всего с десяток толчков, чтобы достичь оргазма, но прежде, чем начать двигаться, Чайлд даёт Чжун Ли свыкнуться в ощущениями, сцеловывая в это время влагу с его глаз. Рядом с Чжун Ли ощущается дом — настоящий, тёплый и родной, и ему хочется спрятаться вместе с ним, вдвоём, где-нибудь под пледиком в одной кровати и не вылезать оттуда никогда.       С Чжун Ли ощущается комфорт. Тот, от которого не нужно бежать, прятаться и забиваться в угол. Чайлд принимает чужую любовь, одаривая ею в ответ. И, наверно, они и вправду сейчас самые счастливые люди на свете.       Чайлд начинает двигать бёдрами, постепенно, толчок за толчком набирая темп — он жмурится, потому что Чжун Ли желанно сжимается вокруг его члена, рыжие пряди волос лезут в глаза, а дыхание сбивается. Чайлд, ударяясь кожей об кожу, слышит стоны Чжун Ли и сам издаёт громкие, вовсе не глухие звуки — даже губы не прикусывает, чтобы не сдерживаться и дать Чжун Ли понять, насколько же ему тоже хорошо.       Насколько Чжун Ли хорош в пассивной роли.       Ведь он приятно царапает ногтями по спине, утыкаясь носом в ключицу и кончает, почувствовав лёгкий укус в мочку уха — перед глазами сильно темнеет, и он продолжает постанывать до тех пор, пока Чайлд через пару толчков не кончает сам. У него тоже кружится голова, и последние силы покидают тело вместе с навалившимся оргазмом, поэтому Чайлд выходит из Чжун Ли, и тут же укладывается рядышком — боясь лечь сверху, чтобы не сделать гиперчувствительному телу Чжун Ли неприятно, ведь прежде нужно дать ему прийти в себя.       Продышаться и сознанием принять то, что он смог продержаться в такой роли — и они будут пробовать вновь и вновь, экспериментируя с самыми разными способами доставления друг другу удовольствия. Ведь, когда они рядом и вместе, даже такая сложность как взаимодоверие превращается во что-то правильное и само собой образующееся. По-другому с ними быть и не может. И Чжун Ли готов признать, что все его прожитые страдания стоили своего, если за них судьба наградила его Чайлдом.       Который аккуратно приподнимается с кровати, чтобы взять деревянный, незаточенный нож — только с помощью него можно, не поранив, снять весь воск с тела Чжун Ли и только потом отправиться в душ. Чайлд, не выдерживая эмоций внутри себя, целует Чжун Ли и словно котёнок выжидающе смотрит на любимого человека, чтобы услышать от него хоть что-то. Ведь лёгкая неуверенность в том, что он перестарался всё ещё присутствует, потому что сейчас адреналин спал, и Чжун Ли может стать резко противно и неприятно и от себя, и от Чайлда. А такого, когда любишь, допускать точно нельзя.       — Мне кажется моя душа переродилась при встрече с тобой, и я так этому благодарен, — Чжун Ли открывает глаза и счастливо смотрит на Чайлда, который и сам расплывается в миллиарде чувств, чьмокая чужую щеку и нащупывая пальцы, чтобы переплести и сжать их крепко-крепко. — Я благодарен тебе.       — А я тебе, золотце, — Чайлд прижимает щекой к чужому плечу, легонько закидывая на него ногу сверху, чтобы прижаться поближе, — ведь без тебя, мне кажется, меня бы не было вовсе.       Ведь не было бы их спасительной, чувственной любви.