Холст нашей любви

Кевин унижается. И стыд, вина, смущение — всё это отходит на второй план, потому что сегодня есть только сорокаградусный алкоголь в крови и Жан — восхитительный, невероятный, с холодным блеском серых глаз, длинными ресницами, тень от которых падает на щеки, с острыми скулами, шрамом на нижней губе — Кевин помнит, как он ощущается во время поцелуев, — с его растрепанными кудрями и горбинкой на носу. И Кевину всё равно на то, насколько отвратительно ничтожным он сейчас выглядит в его красивых глазах. Он падает на колени, умоляет, всхлипывает, обнимая Жана за талию, пока тот застывает, не находя в себе сил пошевелиться. Отчаянно, безумно, бесконтрольно — ладони касаются бедер, ложатся на пряжку ремня. Жан хватает его за локти, поднимая на ноги. Комната погружена в полумрак, Кевин даже не понимает, где они находятся, всё кружится перед глазами, и он лбом утыкается в плечо Жана, задыхаясь на всхлипе. — Пожалуйста. Всего один раз. Я не прошу тебя быть моим, только сегодня, мне нужно, я хочу, я… — Кевин, ты очень пьяный, — говорит Жан так, словно это не очевидно. — И я не буду ничего с тобой делать, когда ты в таком состоянии. — Жан, — он вздыхает, судорожно, отрывисто, крепкая хватка ладоней на талии почти пугает. Он отстраняется, чтобы взглянуть в глаза, — и всё вокруг расплывается, пока перед взором отчетливо стоит только этот взгляд. Родной. До боли за грудиной, до глухих рыданий, до скованности в пальцах. — Я прошу тебя. Я знаю, о чем я говорю. Трезвым я бы никогда тебя о таком не… — В этом и дело, — перебивает Жан, и его голос почти срывается, — Кевин, не надо. Кевин берет его за запястье, опускает его ладонь к себе на скулу, и Жан… вырывает руку из хватки. Отшатывается. Кевин притягивает его ближе за талию. — Кевин. Мне больно, — спокойно и медленно говорит Жан, но в голосе — сталь, и это бьет Кевина наотмашь, отрезвляя. Он замирает, сжимая ладони в кулаки от тревоги. Нет, никогда, ни за что — он не сделает Жану больно. Лучше себе. Никогда — ему. — Просто, — голос понижается до шепота, горло сжимает болезненной судорогой, и Кевин сглатывает сквозь раздирающую сухость, — просто поцелуй меня. Пожалуйста. И Жан… Жан качает головой — медленно, глядя на Кевина с глухой тоской и будто бы извиняясь. Как он может извиняться за такое? Кевин бы хотел просто никогда его не знать. Не знать его имя, не знать, в каких местах на его теле расположены родинки, не знать, как он умеет шептать на ухо по-французски. Предпочел бы навсегда стереть из памяти. Но Кевин знает. И он почему-то любит, всё сильнее с каждым годом, и это чувство давно проросло в него корнями, пустило цветки, и он чувствует, как кровоточит сердце от каждого отказа, каждого «нет», каждого отвергнутого касания. Конечно. На что он, блять, надеялся? На то, что Жан бросится в его объятия, скажет, что любит его так же сильно, что всю жизнь любил, что сделает с Кевином всё, о чем тот попросит? Кевину больно от того, насколько он хочет получить его прикосновение. Вся поверхность кожи горит, ощущается как один большой ожог третьей степени, а касание пальцев Жана — прохладный гель, лёд, онемение нервных окончаний, и он не чувствует боль, когда Жан касается его предплечья, обнимает, проводя ладонью по спине, когда случайно задевает пальцами. Это — искры, фейерверк, но это ещё и морфин. внутривенно. До эйфории и пульса под двести. Но Жан качает головой, делает шаг назад, и Кевин разбивается, падает на кафельный пол с балкона высокоэтажки, разлетается фарфоровой крошкой по асфальту. На что он надеялся? Для Жана это всегда было просто развлечением и способом спастись в этой адской дыре, и только Кевину всегда по-настоящему хотелось, чтобы его любили. Но Жан повзрослел и уже не станет пользоваться им, потому что он понял, а Кевин… А Кевин ведь правда любит. И в ответ не просит ничего, кроме такой же любви, которую, конечно, не получит. Он всхлипывает, но лёгкие не пропускают вдох. Второй. Бронхи закупорены, коллапс, остановка сердца. — Je suis désolé, — бросает Жан тихо, прежде чем мимолетно сжать запястье Кевина и выйти из комнаты.