Холст нашей любви

Кевин садится на кровати, спускает ноги на пол и сидит так ещё несколько минут, глядя в одну точку. Он боится двигаться с места, потому что всё в квартире — каждая мелочь, деталь, каждый предмет мебели — напоминает о Джереми. И он каждый гребанный день несчетное количество раз проваливается в омут воспоминаний, которые ослепляют его яркостью вспышек, и каждый раз ему нужно много времени, чтобы прийти в себя после приступов. Он бы переехал в другую страну и сменил весь круг общения, если бы мог, но знает, что даже так всё будет напоминать. Бесконечно. По кругу, пока он не сойдет с ума. Может, так будет даже лучше — потому что пока он не может представить, как жить дальше. Кевин наконец заставляет себя подняться — всё тело болит, как будто его всю ночь били, но теперь так всегда. Каждый день с тех пор, как не стало Джереми, как будто организм пытается физической болью отвлечь его от душевной. Он понимает, что вставать не стоило, когда уже в спальне взглядом натыкается на стопку пластинок, и верхняя — альбом My Chemical Romance. Сердце проваливается в груди. Какого черта он не убрал их подальше? В тот день в машине Джереми включил именно их песни. Когда они ехали в больницу, Кевин видел, что Джереми чувствует себя совсем плохо, и молча злился на то, что тот так долго тянул. Кевин сел за руль, а Джереми — на пассажирское кресло, а почти всю дорогу он слабо постукивал ногой в такт любимым песням, устало откинув голову на спинку. Бледность его лица встревожила Кевина не на шутку, он положил ладонь на бедро Джереми, и тот от удивления даже немного ожил — Кевин редко проявлял тактильность первым. — Всё будет нормально, — Джереми слабо улыбнулся. На побелевших губах улыбка выглядела как вестник смерти, и Кевин еле отогнал эту отвратительную мысль. Всё будет нормально. Судорожно схватив пластинки, Кевин убирает их в первый попавшийся ящик и неровным шагом идет на кухню. Прошло две недели. Две недели без Джереми. Две недели в их квартире, с его запахом повсюду, с его вещами, от которых Кевин до сих пор не смог избавиться окончательно, с его призраком в каждой комнате. И иногда Кевин просто замирает посреди коридора, потому что откуда-то в нос бьет запах его парфюма — Кевин знает его наизусть, и он смог выкинуть флакон с остатками только благодаря Жану. Хотелось оставить его себе и брызгать на свои вещи. И у Кевина подкашиваются ноги, когда он снова чувствует родной запах, и из груди непроизвольно вырывается всхлип. Отложив завтрак на то время, когда появится аппетит (возможно, этот момент вовсе не наступит), Кевин идет в душ. На полочке с баночками шампуней, сзади, возле стены, он вдруг обнаруживает остатки геля для душа, которым всегда пользовался Джереми. Почему он его не выбросил? Кевин был уверен, что о чем-то забыл, и вот — видимо, об этом. Он не может удержаться, выливает немного на руку, прикрывает глаза, чувствуя запах, которым всегда отдавала кожа Джереми, когда тот выходил из душа. Для Кевина было особенным удовольствием целовать его прямо здесь, под струями воды, и этот запах всегда стоял в носу. Кевину становится плохо почти физически. Зачем он делает это с собой? Он просто не может себя контролировать, и это уже даже не соль на рану — а едкая кислота. В тот день Джереми чуть не потерял сознание под горячей водой. Он вышел из ванной непривычно бледным и подошел к Кевину, неуверенно сказав, что, возможно, им стоит поехать в больницу. Никаких «возможно» Кевин и слышать не хотел. Остальные события того дня, после того, как они, держась за руки, вошли в приемное отделение реанимации, слиплись для Кевина в один неразборчивый ком, и он не мог вспомнить детально, даже если очень хотел. Это были лишь обрывки: вот он видит напряженное лицо врача, когда тот смотрит на рентгеновские снимки, вот — бледные губы Джереми касаются его щеки, он слабо сжимает его ладонь, вновь повторяя свою идиотскую фразу, вот Кевин смотрит, как его увозят в операционную, и шепчет на одном дыхании, едва слышно: «Люблю тебя». Вот — слоняется по коридору, не может найти себе места, вздрагивает, как параноик, на каждый звук открывающейся двери в отделение реанимации, почти теряет сознание от переживаний, звонит Жану, который сначала с тревогой расспрашивает о том, что случилось, а потом, осознав, что Кевин не в состоянии объяснять, пытается успокоить его мягкой французской речью. Дальше воспоминания смазаны широкой кистью, Кевин не помнит и уже не хочет вспоминать, но — в голове мелькает лента из кадров, словно на пленке: сочувствующее лицо врача, губы двигаются как в замедленной съемке, «несчастный случай во время операции», медсестра, держащая его под локоть, глухая истерика в кабинете, и отрицание, отрицание, отрицание, неоновое «НЕТ», которое неустанно скандирует его разум. Как, как мог здоровый тридцатилетний мужчина не перенести операцию и общий наркоз, как случилось так, что у него просто остановилось сердце? И термин «анафилактический шок» отзывается в голове эхом из смешанных букв, не говорит ни о чем. Кевин лишь спрашивает — хрипло и почти не осознавая, что его губы произносят эти слова: «Ему не было больно?», и глухая тоска в глазах врача, кажется, добивает его, потому что накрывает новой волной осознания. Кевин пытается не думать о том, что Джереми можно было бы спасти. Что его ситуация была серьезной, но излечимой. Пытается не думать, что, если бы не несчастный случай и несчастное совпадение, Джереми бы сейчас лежал в одном из боксов реанимации под капельницей и приходил в себя. Кевин с трудом выныривает из тумана воспоминаний, снова начинает задыхаться. Это уже привычно. Обыденность. Кое-как доходит до кухни. Все любимые чашки Джереми до сих пор на полке: от некоторых вещей Кевин не может избавиться даже после уговоров. Дрожащими руками заваривает себе чай, но его едва не выворачивает после первого же глотка. Кевин разглядывает свои трясущиеся пальцы, садится на диван на кухне. Его снова накрывает волной воспоминаний, в которых он захлебывается: улыбка Джереми, их поездки к морю на машине летом, их объятия в кровати по вечерам. Теплые поцелуи Джереми — он любил целовать Кевина в лоб, и тот теперь не сможет выдержать ни одного прикосновения чужих губ к собственному лбу. Для Кевина мир теперь — исключительно из черных и белых красок, которые постепенно мешаются, превращая всё в бесконечную серость. Он вспоминает, как Джереми улыбался, и из горла вырывается всхлип, больше похожий на хрип. Вспоминает его прикосновения к голой коже по утрам. Его ладонь на пояснице Кевина каждый раз, когда они были на каком-нибудь мероприятии. Вспоминает слова — и это худшее из воспоминаний, потому что только Джереми всегда удавалось вытаскивать Кевина из пучины самобичеваний и глубоких сомнений в себе, только он всегда хвалил его так, что Кевин начинал верить в себя. Теперь Кевин ни во что не верит. Ему хочется уснуть и больше не просыпаться, закрыть глаза, открыть и увидеть перед собой Джереми, хочет, чтобы ему позвонили из больницы и сообщили, что они выпишут Джереми завтра, что тот оправился после операции, и с ним всё будет в порядке… К нему приходит Жан. Снова ворчит по-доброму, потому что видит, в каком состоянии квартира и сам Кевин, но на глаза Кевина снова наворачиваются слезы, и Жан садится с ним, прижимает его к себе, переживает с ним особенно сильный приступ панической атаки и говорит: «Хочешь, я останусь с тобой, пока тебе не станет лучше?». Кевин не знает, что ему отвечать. Всё, чего он хочет, — чтобы Джереми вернулся домой.