Холст нашей любви

Жан болтает ногой под партой, глядя на Кевина, пока тот увлеченно рассказывает. Жан, кажется, даже прослушал, о чём именно… Ах, точно: Верденское сражение, битва на Марне — Первая мировая война. Жан тихонечко вздыхает и посылает улыбку Кевину, когда тот на мгновение замолкает и смотрит на него. Кевина так до ужаса легко смутить: одной улыбки обычно хватает, чтобы его щеки вспыхнули румянцем, а он отвел взгляд. — В 1916 году была битва на реке Сомма, французская и английская армии против Германии, — продолжает Кевин, листая свою тетрадь и открывая напечатанную карту сражения. — Вот, смотри. Жан склоняется поближе. На самом деле, история ему не сильно интересна: он больше увлекается языками, с удовольствием ходит на уроки по испанскому, а ещё ему нравится химия, хотя в последнее время он слишком много думает о Кевине, чтобы понимать все темы. Вот и сейчас: единственная причина, по которой Жан склоняется к тетради — чтобы быть поближе к Кевину. И его предположение оправдывается: как только Жан оказывается в такой опасной близости, Кевин застывает, как статуя, и боится сдвинуться с места, пока Жан делает вид, что увлеченно рассматривает карту. А сам — делает глубокий вдох, чувствуя запах Кевина: черт возьми, он так давно хотел это сделать. Он уже хотел прямо попросить у Кевина какой-нибудь его свитер и нагло носить его, пока не выветрится запах. Свежий — от Кевина почему-то пахнет сосновым лесом и морем, чем-то цитрусовым, таким, что хочется носом уткнуться в теплую шею и вдыхать бесконечно, до потемнения в глазах. — Очень интересно, — он бормочет под нос, а потом оборачивается на Кевина, оказываясь в опасной близости от его лица. Кевин смотрит на него распахнутыми глазами и отчаянно краснеет. Жан на секунду опускает взгляд на его шею, замечая, как поднимается его кадык, а после снова улыбается ему и наконец отодвигается, садясь ровнее. Потому что Кевин выглядит таким взволнованным, словно у него вот-вот сердце остановится. — Так вот, — Кевин неловко откашливается, его голос звучит ниже привычного, и Жан быстро-быстро моргает, пытаясь сосредоточиться хоть на одном слове. Кевин закрывает тетрадь и опускает на неё ладонь, постукивая пальцами по обложке. — Ещё в 1916 году русская армия совершила Брусиловский прорыв… Жан снова отключает слух, любуясь Кевином. Из-за облаков выходит солнце, падает на лицо Кевина, и тот недовольно щурится. Цвет его глаз становится светло-изумрудным, тёмные волосы блестят шелком, и Жану так хочется провести сквозь них пальцами. У Кевина идеальный нос. Нет, вообще, в нём идеально всё — по мнению Жана. Он подпирает голову ладонью и смотрит, смотрит, смотрит, впитывая. Идеальный контур носа, лёгкая горбинка, очерченные губы, густые брови, всегда чуть нахмуренные — будто нарисованные грифелем. Он говорит, губы выглядят мягко в солнечном свете, длинные ресницы едва заметно трепещут, и Кевин выглядит так прелестно, что Жан только восхищается и неровно вздыхает. Потом, наконец, перестает смущать бедного парня, у которого кончики ушей наверняка уже просто горят, и опускает взгляд на его пальцы, все ещё постукивающие по тетради. Пальцы Кевина — отдельная тема, одна из таких, на которые Жан может говорить много-много часов. И он совершенно теряется, глядя на них, а потом машинально опускает руку рядом, едва касаясь тыльной стороны ладони мизинцем. Голос Кевина вздрагивает, но он мужественно продолжает говорить, и тогда Жан начинает играть с его пальцами. В конце концов Кевин замолкает, берет его за руку, и они сидят так, переплетая пальцы. Жан поднимает светящийся взгляд. Улыбка Кевина — одна из лучших вещей, что он видел в своей жизни. Правда-правда. И он смотрит на него сейчас, пока сердце переполняется нежностью, и не может не улыбнуться тоже. Широко и тепло. — Ты так интересно рассказываешь. Слушал бы целую вечность, — говорит тихо, глядя в глаза. Кевин смущенно краснеет — снова, о боже, какой же он чудесный, у Жана сейчас разорвется сердце от переизбытка чувств, — отводит взгляд на пару секунд. — Разве? Мне показалось, тебе не особо интересно, — отвечает он неуверенно. — Нет, ты что, — тут же спешит заверить его Жан. — Очень-очень интересно. Я просто… быстро отвлекаюсь. Но тебя готов слушать несколько часов. Хитрая улыбка на губах говорит сама за себя, и Кевин вовсе не обижается. Жану хочется взять его за руку и никогда — никогда не отпускать. *** Жан приходит домой и радостно падает на диван на кухне, где Джереми готовит ужин. Лежит, смотрит в потолок, блаженно улыбаясь и прижимая к груди — Джереми приглядывается — учебник по истории. — Как прошел день? — спрашивает осторожно, боясь спугнуть его радость. — Просто замечательно, — выдыхает Жан с хитрой улыбкой. — Хочешь, расскажу тебе про Первую мировую? Джереми удивленно хмыкает, но, конечно, соглашается — и слушает немного спутанный рассказ Жана, пока заканчивает приготовление лазаньи. А потом Жан переключается на Кевина — «кстати, знаешь, кто мне обо всем этом рассказал?», — и Джереми слышит в этом очень явную просьбу об одобрении и поддержке, и старается предоставить её Жану целиком и полностью. Поэтому после ужина Жан подходит к нему, обнимает, носом утыкаясь в грудь, и бормочет теплое: — Ты лучший. Джереми ласково целует его в макушку и отправляет в комнату со словами о том, что у Жана наверняка очень-очень много домашки по истории.