Сломленное

Как с тончайшей невесомой иглой, так и с тяжёлой неподъемной саблей этот человек справлялся одинаково безупречно: легко, непринуждённо и крайне изящно. Только вот не нужны были ему острые иглы, что бы кольнуть до выворачивающей наизнанку боли. Не нужна была ни какая сабля, что бы всё нутро разрезать в лоскуты одним махом. А теперь уже ничто и никогда не сравнится с той болью, которую он так нещадно причинял в тот момент своим отчаянным, душераздирающим криком. Криком, от которого за один миг все миры обрушились в мелкое пыльное крошево. В груди что-то сдавливало, в голове растекалось тяжёлой свинцовой лужей, в животе сгинало пополам, а горло жгло надрывным и безысходным: "Что нам делать?!". В тот момент он причинял ту боль, которая сжигала всю душу в агонии так, как не способна сжигать ни какая лава. И никогда, и ничего уже не сравнится с той болью. Даже когда она осталась позади. Даже когда она оказалась напрасной. Она всё ещё оставляла свой ужасный, отвратительный, гнетущий, липкий осадок где-то в груди и болезненной пульсацией била по вискам. - Ты можешь меня поставить, я сам способен идти. Я тебе не барышня, что бы на руках меня нести. Нет... Нет! Нет, ты уже изрядно потрепал нервы своими самостоятельными перемещениями, ещё раз это пережить уже ни каких сил не хватит. - Меня раздражает твоя хромая возня, так что молчи уже! - Хватит ругаться. Му Цин, тебе сейчас действительно лучше не перенапрягать тело. Твои духовные силы и так под большим вопросом, - голос Се Ляня был таким, что лучше бы он молчал. Это был голос человека, который в один миг потерял абсолютно всё: тусклый, пустой, больше похожий на шелест затихающего эха, но даже сейчас он умудряется думать о чём то ещё. В голове непроизвольно рисуется отвратительный образ, как тело в руках рассыпается пеплом и так же исчезает, только без всякого: "я тебя не оставлю. я вернусь." - Ты мне кости в довесок сломать решил? - голос, который заставляет осознать, что прямо сейчас он судорожно, нервно, с силой прижал чужое тело к себе так тесно, что в других обстоятельствах это можно было бы назвать неприличным. Взгляд Се Ляня остаётся на нём цепкой хваткой, говорит за себя куда больше, чем банальное, словесное: "Я всё понял". Проницательный. Слишком проницательный, чёрт бы его... *** Фэн Синь ходил взад-вперёд. Тяжёлое дыхание изводило лёгкие, удары сердца отдавали звонкой болью в висках, а ладони сжимались в кулаки до глубоких следов от ногтей. Хотелось бить, крушить, ломать, уничтожать, но не было вокруг больше ни привычных стен небесной столицы, ни до боли привычной ехидной, гадкой ухмылки на (казалось) ненавистном лице - а значит нечего и ломать, некуда бить. Сломалось и разбилось кое что другое. Стена, которую он выстраивал сотни лет. В которой было заточено всё то, что он запретил себе ещё в юности. То, от чего так старательно бежал всеми способами, стараясь забыться, найти замену, вытеснить, вычленить, вырвать, выцарапать ногтями из груди, там, на рваной циновке под ветхой крышей, в так неожиданно опустевшей комнате в нищей хижине. Всё рухнуло в один миг, выпуская на свободу пугающее, удушающее чувство. То самое, которое раньше как-то удавалось затолкать как можно дальше, закопать в самой глубине себя, но только не сейчас. От вида Му Цина, сидящего на жалком подобии кровати в одном из шатров, которые наспех нагородили для временной замены небесной столицы, практически беспомощного и потерянного, вело и мутило. О чём он сейчас думал, трудно вообразить, а может даже и не стоит пытаться. Вымученый всем, что с ним случилось, он не шевелился, а лишь неотрывно смотрел в одну точку. Фэн Синь, набравшись смелости, рискнул наконец, посмотреть на него. Посмотреть в упор, не отводя взгляда, не дыша... А после тяжёлого, глубокого, медленного вздоха посмотреть на руки, опустить взгляд к ногам и потерять дыхание снова. Ладони Му Цина были повернуты вверх и больше напоминали два кровавых пятна, а ожоги по ногам брали в свой больной захват больше, чем думалось изначально. Фэн Синь никогда ещё не чувствовал себя на столько беспомощным, даже в тот момент когда вслед за Му Цином с обрыва рухнули все его миры, обращаясь грязным пеплом и пылью. - Почему ты не уходишь? – тронутый хрипотой шёпот отрезвляет, вырывает из раздумий и словно ударяет куда-то под дых. Хочется застонать и затихнуть, но вопреки всему, не давая себе абсолютно ни какого отчёта, Фэн Синь делает напористые шаги вперёд. С секунду помявшись, прикладывает ладонь к дрогнувшему запястью и словно завороженный наблюдает за тем, как мягкими тёплыми линиями растекается духовная сила, медленно заполняет собой повреждённые мередианы и топит в себе отвратительные раны. Болезненным уколом куда-то под сердце приходит осознание страха перед болью. Не своей болью... - Я и сам могу... – голос, наполненный сопротивлением, бьёт как пощёчина. - Тогда почему не сделал? - Не могу, когда над душой мельтешат, – Му Цин будто не говорит, а разливает яд. Яд, которым Фэн Синь напился уже сполна, но чаша очень быстро оказалась пуста. Он сам оказался пуст. И в тот же миг оказался не готовым к этой пустоте. - Тогда почему не сказал мне уйти? – этот вопрос внезапно разбивается о повисшую стеной тишину. А после следует судорожный вздох и отведенный взгляд. Раны, поглощающие потоки светящейся в полумраке духовной силы, перекрываются ровной, прохладной кожей и растворяются, словно иллюзия. Рука сильнее сжимает руку. А затем ещё сильнее, отвечая на попытку вырвать зажившую ладонь из крепкой хватки. И ещё сильнее, словно боясь, что Му Цин и сам весь прямо сейчас исчезнет, окажется настоящей иллюзией и всё это просто сон. Просто забвение, которое своими удушающими путами оплело и поглотило его с головой, когда, по-настоящему, выхода всё таки не нашлось. - Отпусти меня! - не иллюзия. Живой, настоящий, здесь. Всё ещё не верится, хочется убеждаться в этом крепче, зашить это убеждение себе под кожу, спрятаться в нём, спрятать его в себе. - Я не закончил, - врет Фэн Синь. Врёт самому себе. - Твои ноги... Им ещё заживать и заживать. - Завтра разберусь с этим. Иди уже спи. Исключено. От мыслей о пустоте рядом внутри надломилось что-то ещё. Никогда прежде эта пустота не ощущалась чем-то таким на столько безжизненным и больным, что хочется скрыться. Скрыться за конкретной спиной, снова и снова убеждая себя, что это не сон, не иллюзия, а он сам не в забвении. Фэн Синь отстраняет руки лишь на самый короткий миг, что бы отключив разум, внезапно обвить их вокруг талии напротив, уткнуться лицом в чужую резко замеревшую грудь и пропустить ещё один тяжёлый вздох. Почувствовать, как тело в его руках напряглось как натянутая до предела струна. Да и собственное тело тоже. - Только попробуй меня сейчас оттолкнуть, - в голос пробирается дрожь и он тонет в чужой груди, мешается с эхом сбитых ударов сердца. Каждый мускул подергивается непонятной судорогой в ожидании чего-то неизведанного, а по щеке, кажется, медленно скатывается еле заметная солёная капля, когда на затылок несмело ложится прохладная, всего лишь мгновение назад зажившая, ладонь и уха касается ответный, такой же совсем неровный, рваный вздох.