Их катаклизм

Это никогда нельзя предугадать. Оно случается само, как искра, внезапное апчхи, тик на циферблате. Так — лопатки собирают пыль с покосившихся полок. После на них синяки полосой поперек спины и красные лунки ногтей, продавленная уставшая на ребрах кожа, синеющая отпечатками вцепившихся пальцев.  Они сжимают время, как лист бумаги в кулаке, сминают пружину, стягивают ее между собой, между своими телами, собирающими стенки, между своими губами, обжигающими кожу. Она, пружина, трещит между ними, дрожит, волнуется, но секунды идут медленнее. Только они слишком торопятся. Судорожно хватаются друг за друга, и Чонгук пьяно глядит на овал распахнутого рта, чтобы позже прильнуть и украсть с влажных губ свое имя. Провозят друг друга по каждой стенке, злобно стукаясь зубами и сердцами через грудные клетки, чтобы Чонгук потом дрожащей рукой стягивал с угловатых плеч рубашку и сухими губами царапал кожу вдоль от плеча к впалому животу.  Они торопятся так сильно, потому что никогда не успевают. Потому что Чонгук утром не смахивает с хмурого лба челку и не целует костяшки пальцев — не успевает. Чонгук утром пялится в потолок, вспоминая, как бешено раскручивалась пружина ночью, как скакала по комнате, вместе с дергано одевающимся Тэхёном. Вспоминая, как упала со стены рамка, как хлопнула дверь, как темно в коридоре без света. А потом вздыхает. Утыкается лицом в подушку.  Теперь можно не торопиться. Тем более что Чонгук в принципе по жизни человек неторопливый. Спокойный, миролюбивый, с оговорочкой на то, что мир ему люб и вы любите его, пожалуйста. И Чонгука, и мир, потому что мир — это почти как второй Рим, только наоборот. Если не любить, то развалится. Или развалит Чонгук, но это мелочи. Чонгук неторопливый, спокойный и миролюбивый, но все его железное спокойствие на хрен разбивается и разлетается на миллионы искр, каждая из которых вспыхивает настоящим пожаром в груди, в венах под кожей, горле, легких, глазах. У Чонгука необратимые огнеизлияния в мозг, пропаленная подкорка, выпаренное серое вещество, а пальцы сминают толстовку, губы — губы, грудь — пружину между ними опять. Потому что каким бы спокойным и миролюбивым Чонгук ни был, вся его слоновья флегматичность с ленивой манерой отмахиваться ладонью, как слон от мухи своим крысиным хвостиком, испаряется, возгорается и рассеивается пеплом по ветру, когда его личное горючее снова разливается злостью у порога. Ким Тэхён. Сколько нежности в буквах, а на языке крошка стертых от злости зубов. Ким Тэхён. Пособие по тому, как довести человека до белого каления и крайней точки возбуждения одновременно за десять секунд.  Помогает на ура — Чонгук ухмыляется уголком губ, кивая усевшемуся на соседнее на скамейке место Сокджину — пользуйтесь — пожалеете. Чонгук только не пожалеет. У него вообще своя шкала оценивания адекватности, и Тэхён, судя по этой шкале, должен пробивать дно этого списка, но именно сейчас Чонгуку отчего-то насрать. Отчего-то хочется проломить лицом Тэхёна землю вплоть до ядра этой планеты. Отчего-то хочется губами до самой души, но об этом Чонгук молчит, демонстративно покручивая ручку в пальцах. Знакомый светлый затылок мозолит глаза. Как же достал его этот затылок. Как же устал он от этого затылка. Как же люби- — Чонгук, ты чего? Скашивает глаза левее. Чимин хмурит брови, тоже сверлит взглядом сведенные лопатки Тэхёна. Почти тянет пальцы, чтобы перекреститься. Чонгук его даже понимает. Ему бы тоже начать мыться святой водой и при встрече бросаться в Тэхёна солью. — Ничего, — пожимает плечами. Отворачивается. Ручка в тетради выводит круги.  Чонгук радуется, что не сердечки.

***

Честно говоря, Чонгук вообще редко радуется. Если бы он был температурой тела, то всегда стабильной 36.6, он был бы стейком умеренной прожарки, был бы юбкой длиной чуть выше колена или разбавленным чаем. Ни слишком холодным, ни слишком горячим. Если бы к чаю были бы сладости, то он был бы чаем без сахара, и наоборот, если бы сладостей не было. Чонгук — золотая середина. Он всегда между. Он не радостный. Он не злой. Он спокойный. Пока не психует, вдавливая Тэхёна прямо в шкаф поперечными синяками по острым лопаткам.  Он никогда не выходит из себя. Пока не хватается за подбородок, поднимая выше, в попытке поймать мечущийся взгляд: злой, бешеный, даже не разберешь чей.  Он предпочитает решать все конфликты словами. Пока не путает пальцы в давно отросших светлых волосах, притягивая дернувшийся затылок ближе к себе и впечатывая свое негодование в губы напротив, вдавливая злость алыми отметинами в шею, втирая обиду ладонью в клавиши ребер как реквием по любви. Она у них перекореженная и бракованная: то вспыхивает, знаменуя новую битву, то капитулирует, дразня взгляд белым флагом. Чонгук его всегда поймать не успевает — улетает прочь по коридору. Прям как сейчас. — И давно ты за Тэхёном по коридорам бегаешь?  Юнги вот, его верная подружка. Та самая злобная, противная стерва, что советом не поможет, так еще и сдаст с потрохами, а потом с удовольствием перемоет тебе косточки, — такая вот Юнги подружка. У Тэхёна все такие. Особенно с учетом того, что из друзей у Тэхёна — один лишь Юнги. Чонгук на Юнги смотрит краем глаза — оставшимися двумя третями глаз высматривает белую макушку в коридоре, но она так знатно дала деру, что хрен Чонгук теперь ее выловит. Поэтому две трети глаза присоединяются к первой трети и всецело глядят на скучающего Юнги. Тот подпирает собой стенку, бедный, видимо, боится, что та без него рухнет, но проблема в том, что в их университете такие стены, что даже таким тростиночкам, как Юнги, на них лучше не облокачиваться в целях собственной и университетской безопасности. Давно ли Чонгук бегает за Тэхёном? Чонгук хмыкает, склоняя голову к плечу. Юнги стерва, но, сука, любопытная, вот и не уходит, хоть ее и явно игнорируют, так и говорит всем видом: «Я тебе так на душу своим вниманием накапаю, что у тебя глаз начнет дергаться». Пока не скажет, не уйдет. Но дело в том, что: — Давно, — Чонгук непонимающе выгибает бровь. Юнги прекрасно об этом знает. Вопрос тут совсем в другом. — Зачем Тэхён от меня бегает, если потом сам прибегает?  Этот — ключевой, но ключом Юнги делиться не хочет, оттого и прикусывает его — ключик — глотает, прислушивается к звону упавшего в желудок металла — там таких ключиков целый сейф Скрудж Макдака. Юнги хранить секреты умеет. — Хочешь секрет? Дело в том, что не всегда Юнги эти секреты хочет узнавать. Он и глядит своим взглядом презрительным. Мог бы — плюнул, но сдерживается. Щурится на легкую ухмылку Чонгука, слегка пихает его плечом, проходя мимо. — Пошел ты к черту. Увы — Чонгук разводит руками в стороны, качая головой — черт весь день от него по коридорам шкерится.

***

У них даже не проблема, а катастрофа мирового масштаба. Катаклизм. Бедствие. Тэхён снежной лавиной наваливается на его порог, а Чонгука сносит каждый раз, как неопытного альпиниста. Хотя там бы и опытного снесло.  — Прекрати таскаться за мной в университете, — говорит черт с порога.  У черта мягкие черты лица и россыпь созвездий по песочной коже. Большая медведица на кончике носа и малая в межресничье, а еще веснушки звездной пылью рассыпаны по скулам, ее не видно зимой, но Чонгук знает. Сам посыпал.  У черта раскосые черные глаза, под стать дьяволу, где нет границы между зрачком и радужкой, и блядским веером черных ресниц, взмахом которых сметаются с земли целые города и Чонгук.  У черта золотая рожь волнистых волос из-под серой толстовки и кривая усмешка на красноватых обветренных губах, но Чонгук готов ею упиться. Переломать, перешить, переставить. Пересобрать всего Тэхёна, как лего, но тот не дается, упирается ладонями в грудь и глядит чуть, задрав кончик носа с злым-шипящим: — Ты меня услышал? Прекрати таскаться за мной, — это он так искушает. У них что ни встреча — то партия в шахматы, и Тэхён слишком искусный игрок, а Чонгук — упрямый. Рокировка — любимый прием, когда на лице не кривая усмешка, а ломаная линия стиснутых губ и тихое шипение, будто сквозь. Сквозь кожу, барабанные перепонки, мозг, волнуя серое вещество прямо в черепной коробке. — А ты перестань шкериться от меня, — Чонгук чуть возвышается — выбора нет — стягивает капюшон со светлой макушки, пропускает рожь сквозь пальцы. Тэхён фыркает. Он всегда фыркает. А еще всегда показательно морщит кончик носа и чуть ежится в плечах, будто собирая весь свой длинный хвост, чтобы накинуться и укусить посильнее, пустить яд по венам. — У меня нет времени разгуливать с тобой. Чонгук смеется. Поднимает бровь, глядит в налитые черной обидой глаза. — Тэ, — выдыхает. — Заткнись. — Твои причины и претензии с каждым разом все глупее и глупее, — кончиком носа от уха по шее вниз, чтобы шепот осел на коже тяжелым конденсатом. Тэхён ожидаемо дрожит. Ожидаемо упирается.  — Да плевать мне, — Чонгук по голосу слышит — на грани истерики. Той самой, после которой Юнги потом будет слать ему угрозы еще последующие два дня, пока Тэхён снова не окажется на пороге их дома. Их спальни. — Не плевать, — качает головой, вплетая пальцы в любимые волосы и чуть оттягивая назад. — Вижу же, что не плевать, — Тэхёна это всегда жутко бесило. До трясучки бесило это слоновье спокойствие, невозмутимость, умение оставаться с трезвым разумом в абсолютно любой ситуации. Когда Тэхён сгорает и сгорает от злости, Чонгук его своими глазами остужает. Топит. Он и сейчас захлебывается, когда по скуле ползут костяшки пальцев, когда по коже вьется лента сухих поцелуев в самую душу, пока на ухо вместо гипноза у психиатра Чонгук нашептывает: — Стал бы приходить, не будь тебе все равно? Высасывать причину из пальца каждый раз, чтобы снова поругаться? Делать вид, что ужасно злишься, чтобы каждый раз при- — Заткнись, — Тэхён шипит. Это тоже ожидаемо. Тэхён — гребаная открытая книга, но Чонгук такие не любит. У таких обычно концы несчастные, и читать ему Тэхёна не нравится. Тэхён весь у него на ладони, как шпаргалка на экзамене, но почему-то нужное слово, нужная подсказка прячется в изгибах смятой бумажки, а Юнги, вместо экзаменатора, коршуном следит, чтобы Чонгук, не дай бог, не списал. — Нет, послушай, — Чонгук не унимается. Сам распаляется, это тоже всегда. Привычка. То самое «дано» в начале каждой геометрической задачи, только вот что с этим «дано» делать ни в школе не понимаешь, ни в жизни. — Ты определись уже, ладно? Ненавидишь меня или любишь, а то пускать тебя на порог и слушать твои претензии каждый раз, чтобы потом заняться с тобой с- — Ненавижу. Вот так спокойно выпаливает Тэхён. Глядит в глаза с вызовом, мол, и что ты мне сделаешь? Ударишь? Знает, что нет. Кто угодно, но не Чонгук. Чонгук слишком спокойный и уравновешенный. Чонгук всегда все конфликты решает словами. — Больше не приду никогда. Чонгук никогда не вступает в драки. — Лучше бы я тебя никогда не зн- Тэхён с ума сходит от того факта, что он буквально единственный, кто такого Чонгука может вывести из себя. Довести до ручки, до белого каления, до сжатых на коже пальцев и стукающихся друг о друга зубов. Чонгук даже целуется отчаянно. Это не злобное «ненавижу», а умоляющее «замолчи», всегда оно, и от этого Тэхёна тоже размазывает по стенке каждый раз. И от Чонгука тоже. — Придурок, — шепчет в перерывах между вдохами, между пинками об мебель. — Ненавижу, — вдавливает это клеймом на шею, запутываясь в простынях и дрожа, ладонями теряясь в лабиринтах обвивших кожу чернильных рисунков. — Любишь. — Ненавижу. — Любишь же. — Больше всех ненавижу, — от всей души шепчет, прерываясь на тихий стон. — Я тебя тоже, — Чонгук ему это в губы вкладывает, и Тэхён знает — разговор не о ненависти. Далеко не. Тэхён знает, но дрожащими пальцами пуговицу на штанах застегивает. Наощупь шарится по дивану, находит толстовку. Напяливает и лишь бы не задом наперед. Не шиворот навыворот — ему жизни такой достаточно. Чонгук глядит на него из своего угла сытым котом и никогда не просит остаться. Знает, что Тэхён не станет.  Тэхён не знает, что станет, если однажды Чонгук все же попросит.

***

Этот день должен был пройти как еще один из тысячи заурядных последней. «Последнями» Чонгук называет дни после пришествия дьявола. Они всегда на каком-то отходняке проходят, оттого и ощущаются как последние. Хоть бы не в его жизни… Чонгук скользит привычно по спрятанной в капюшон макушке. Усмехается уголком губ, когда макушка взгляд чувствует, оборачивается, злобно зыркая в ответ.  — Красивая толстовка, — шепчет одними губами Чонгук. — Сожгу её после пар, — читает по губам в ответ. Они у Тэхёна красные и искусанные. Толстовка на нем огромная, взятая явно впопыхах и явно не из своего дома. Чонгука, например.  Чонгук довольно улыбается, глядя на картину столь привычную, что аж непривычно. Никогда последни не были такими приятными. Никогда Чонгук был так не рад Юнги в такие вот последни. Тот хватает его за локоть, тянет к себе, хмуро заглядывая в глаза снизу вверх, и, честно, Чонгук не ждет ничего хорошего. Не от Юнги. Ни когда он делает такое лицо, будто похоронил вчера свою рыбку Шуки. — Не пускай его больше к себе. Чонгук ждал этого. Честно. Но, когда дождался, оказалось, что совсем не ждал. Заберите это обратно, он тут не ждет оказывается, не ожидает. — Ты ошибся в фразе «не отпускай» в двух местах. Юнги закатывает глаза. Чонгук кривит ухмылку.  — Не пускай, вы так никогда друг друга не отпустите. Ты знаешь, что это просто унижает его? Рушит? Понимаю, у тебя никаких моральных принципов, — Чонгук прямо-таки видит вспыхнувшие искры гнева в глазах Юнги, но тот, вот незадача, тоже всегда был слоном, только слоником, оттого искры тухнут, толком не разгоревшись. — Но не надо закапывать его еще глубже, ты вообще понимаешь, что- — Её изнасиловали. Чонгук не выдерживает. Юнги отлично умеет держать секреты. Он в желудке носит целый сейф ключиков от каждой доверенной ему тайны и единственный, кто к этому сейфу имеет доступ без ограничений — Тэхён. И да, Чонгук поступает сейчас гнусно. Юнги ненавидит секреты.  Потому что иногда их тяжело хранить. — Это было изнасилование, и она просто пыталась попросить о помощи. У Тэхёна, — а Чонгука прет, — а он ее послал. Тэхён был последним, кого она видела перед… случивши- — Заткнись. — -мся. Сам понимаешь, кто ее нашел. И почему я ничего не- — Замолчи. — -сказал. Пусть лучше он меня ненавидит, чем себя. Юнги смотрит на него с ужасом и слезами в глазах. — И я не хотел, — выдыхает Чонгук. — Но ты меня заебал, — пожимает плечами. — Делай, что хочешь с этой информацией, хоть Тэхёну беги рассказывай. Сам решай, — уголок губ ползет вверх. — Ты лжешь. — Ты знаешь, как проверить, вру я или нет. Чонгук поступает нечестно — он знает. Он знает, что ставит Юнги перед сложным выбором. Ужасным. Знает, потому что сам с этим выбором сталкивался.  Выбрал не в свою пользу. Юнги, наверное, выберет так же. И все-таки — раздраженно трет ладонью лицо — никогда последни не были такими отвратительными.

***

Тэхён больше не приходит. Чонгук не сразу это замечает.  Сначала проходит неделя, другая, а потом он внезапно пытается расчесать себе вену, потому что там, под кожей, ужасный зуд, который требует Тэхёна себе сейчас, немедленно. Такой обычно начинался у обоих сразу, как ломка, как зависимость друг от друга до истеричных хрипов, визгов и всхлипов, когда дозы нет слишком долго. Дозы нет слишком долго. Доза прячется по коридорам, ныкается, огрызается на любое слово и устало смотрит из-под своего капюшона на весь Рим, разрушенный под его ногами. Чонгук не сразу понимает, что в этот раз Рим рушил не он — Юнги. Юнги, что плетется такой же стервозной тенью, и непонятно, кто тут тень кого: Тэхёна или Юнги, потому что последний всегда похож на тень, а первый почти слился цветом со своей серой толстовкой: что волосами, что кожей, разве что глаза выразительнее стали. Ярче, чернее, влажные и впалые. Чонгук шепчет слово: «уставшие». Выбивает головой об стол: «Виноватые». И зачем он рассказал все Юнги?! Точнее, и зачем Юнги рассказал все Тэхёну? Чонгуку хочется истерично рассмеяться и перекреститься, потому что Юнги никогда не выбирал в пользу Чонгука. Юнги и в ад спустился бы, если это могло бы хоть как-то подпортить жизнь Чонгуку, но сейчас он решил подпортить ее Тэхёну. Чонгук правда очень сильно злится, когда Тэхён, гребаный Соник, ускользает прямо в толпе студентов, и на кончиках пальцев фантомное ощущение мягкой ткани толстовки, что удалось схватить на короткое мгновение. Чертов проныра, да Чонгук его!.. Чонгук его ловит. Внезапно и, наверное, запоминающе, потому что Тэхён забыл одно самое важное правило.  Не. Стоит. Соревноваться. С. Чон. Чонгуком. Проиграете. Чон Чонгук в детстве находил всех двадцать двух детей из двадцати трех (где двадцать третий — сам Чонгук), тамагочи у него никогда не умирали, а в хардкоре в майнкрафте он единственный, кто находил алмазы, всегда. И сейчас он тоже выигрывает. По-своему, но выигрывает. Выигрывает, когда наконец находит свою злую макушку в столовой, зашкерившуюся у самого входа, чтобы можно было выйти сразу же.  Чонгук не входит — он влетает. Подлетает к спине Тэхёна, вовремя надавив ему на плечи — тот встать не успел. Никто ничего сделать, на самом деле, не успел, только Юнги — глаза вылупить и тыкнуть пальцем. Это он позже уже скажет, покрутив пальцем у виска. — Вид у тебя, конечно, был бешеный. А сейчас он молчит. Тэхён тоже. Еще и голову в плечи втягивает. Был бы тут песок — зарылся бы в него, забыв, что главное вообще-то — хвост! Но в этот раз он свой верный хвост оставляет на попечение самого улыбчивого на свете Чимина, подсевшего к Юнги быстрее, чем тот успел моргнуть. Чонгук поднял стул. — Ты охуел?! Поставь на место! С Тэхёном. На стуле. — Чонгук! И потащил из столовой. — Ты либо успокаиваешься, — вещает спокойным тоном, — и мы поговорим. Либо я тебя лентой к этому стулу примотаю, и мы все равно поговорим. Тэхён ругается матом. Не очень громко, но красочно. Чонгук прекрасно понял, что разговаривать тот пока не в настроении. Поэтому он просто молча пихает его чуть ли ни за шкирку в машину, даже пристегивает самостоятельно, пока Тэхён, забывшись в своей ругани, не замечает весь мир вокруг. Стул остается на университетской парковке. — Куда мы едем?!  Чонгук не отвечает. Он не отвечает до самого конца дороги, и благо Тэхёну хватает ума не выбрасываться из машины на ходу, но брыкаться все же он начинает уже выйдя на улицу и завидев знакомый дом. — Не пойду, — бледнеет. — Пойдешь. — Нет. — Да. — Чонгук. Чонгук устало вздыхает. Зарывается пальцами в волосы, отходит на пару шагов назад, глубоко дышит. Тэхён буквально вжимается всем телом в дверцу машины и дрожит то ли от страха, то ли от холода.  — Тэхён, — о-очень глубоко дышит. — Мы сейчас сходим туда, ты встретишься со своей проблемой лицом к лицу, вы поговорите, и все будет хорошо. — Нет, — тот шепчет. — И ты сделаешь это, — миролюбивым тоном продолжает Чонгук, — до того, как я разозлюсь. Тэхён на эти слова внезапно вскидывает подбородок, по-лисьи прищуриваясь. — И что? Опять сексом займемся? — выгибает бровь. — Прям тут? Чонгук качает головой, улыбаясь уголками губ. Шагает ближе, упирается ладонями по обе стороны от бедер Тэхёна. Зачем-то смотрит в глаза. Ищет там что-то, а Тэхён жадный, не дает, хоть и смотрит внезапно напуганно, но не жалко, нет. Скорее с осознанием, ужасом, печалью. Виной. Чонгук именно этого и ждал. Именно этого не хотел. Прижимается своим лбом ко лбу Тэхёна и устало дышит ему в губы, крепко цепляясь за его плечи пальцами. Между — опять пружина. Под ладонями уже вяжет, будто Тэхён прям на глазах растворяется, распускается в клубок пряжи, а Чонгук потом себе спицами глаза выковыривает. — Не путай страсть и злость, — просит. Тэхён сам к нему тянется. У них это тоже обоюдно — ломка, нужда дозы, злость, обиды. Они все всегда пополам делили, время особенно, воздух — тем более.  — Я на тебя, — продолжает шептать Чонгук мурашками по спине на самое ухо. — Ни разу по-настоящему не злился. Не смог бы. Это «не смог бы» добивает Тэхёна, делает подсечку, прилетает острым локтем под дых, и в легких совсем нет воздуха, губы тщетно его хватают, слезы рвутся наружу. Тоже, видимо, воздух хотят поймать. Чонгук кладет ладонь на свою любимую макушку, прижимает к плечу, сам дрожит. Держится. Зубами цепляется за собственные губы и держится. Не может не. Если он не удержится, то как же будет Тэхён? Потому что Тэхён тоже держится, но у него натура такая — отпускать. Еще хуже — отцеплять. Он от себя все отцепляет — взглядами, колкими фразами, в редких случаях кулаками, а в Чонгука взглядом и вцепился. Еще чуть-чуть — и зубами.  Если Чонгук пойдет ко дну, то Тэхён это дно пробьет и утащит Чонгука за собой, он знает. Знает, но продолжает цепляться и дрожать.  На ветру — убеждает сам себя и Чонгука. Просто на ветру. И глаза слезятся тоже от ветра. От ветра, от ветра, от ветра. У него вся спина исполосована синяками поперек от книжных полок и узорами под ними, еще старыми, наклейменными любимыми руками. Эти же руки сейчас рисуют новые узоры. — Пойдем, — просит Чонгук. — Пойдем, пожалуйста. Я потом обязательно вышибу мозги Юнги за то, что он все-таки рассказал, но сейчас просто пойдем со мной, Тэхён. Тэхён от него отстраняется. Не отцепляется, продолжая руками крепко сжимать то край куртки Чонгука, то его ладонь, и цепляет губы друг к другу в тонкую полоску, замок вешает, ключ остается в машине. Кожа белее снега — тот хрустит под ногами, а Тэхён идет, пряча лицо в вороте пальто, и не может перестать думать. — Простите, можете, пожалуйста, помочь мне? — Не интересует. Не интересует. Губы сжимаются в еще более бледную полоску. Чонгук глядит на него со смесью взволнованности и задумчивости, и Тэхён его сейчас ненавидит за это. Ненавидит до дрожи в ладонях. Ненавидит, ненавидит, ненавидит. — Тэхён!.. — Уйди, Чонгук. — Ты все не так понял, подожди. — Что не так понял? Голую девушку и тебя рядом с ней в одной постели?  Тэхён даже почти смеется истерично вместе с эфемерным собой. Собственный голос, как яд, разливается раскаленным свинцом в ушах, и их хочется зажать. — Это... — А я ее отшил, представляешь? — со смешком. — Она пришла ко мне, просила что-то. Допросилась. Тебя. Зря, получается, отшил, да? Тэхён помнит глаза Чонгука в этот момент. Помнит ужас, осознание. Понимает. Сейчас понимает, что теми словами Тэхён себе приговор и подписал. Узнал, в какое мгновение Чонгук решил за них все. — Я тебе не изменял, — тихо. — Тогда что это было?! — Я тебе не изменял. Оно в голове эхом. Звоном колокола. Не изменял. Не изменял. Не изменял.  — Ненавижу тебя. Спина Чонгука широкая, Тэхён, если бы захотел, мог бы себя за ней спрятать, но он предпочел спрятаться от нее. Прибить насквозь трезубцем Посейдона ко дну морскому и оставить там задыхаться, захлебываться этой ненавистью. О, Тэхён ее дал Чонгуку сполна. Тэхён в принципе такой всегда: из крайности в крайность. Он либо горит, либо потушен. Без Чонгука, оказывается, уничтожен, но он это поздно понимает, а Чонгук все равно ведет его по длинным коридорам, вдоль дверей, дверей, дверей. Хочется остановится и закричать от отчаяния. Чонгук этот крик ловит своими губами. — Ты не виноват, — шепчет. — Не виноват. Виноват.  Хочется ядовито поспорить. Виноват. Он в стольком виноват, что ему жизни не хватит эту вину исчерпать, хоть ковшом загребай. Тэхён только две недели в этой вине варится, и уже сгорел заживо, а что будет потом? Дальше — когда нога перешагнет порог, когда минует зал, когда остановится на кухне. Когда перед глазами — она, кружка чая в ее руках и улыбка на губах. Чонгуку. Чонгуку улыбка. У Тэхёна перед глазами вереница картинок. Беглый взгляд и дрожащие губы, робкая хватка на плече. Досадная мысль. Он таких не любит. Показушно робких, стеснительных. Он вообще никого не любит ни парней, ни девушек, только Чонгука, не повезло же последнему. А потом что? Тэхён что-то говорит, сам не помнит что. Не интересует? Что не интересует? А что она предлагает? Ничего. Просит, кажется. Жаль, что ему все равно. Ему тогда — все равно. Сейчас — вина, колючей проволокой ползущая по рукам и ошейником вокруг шеи. Лавровым венком на пшеничной макушке.  Похожая пшеничная макушка потом лежит на смятых простынях, обнаженное плечо выглядывает из-под одеяла, рассыпанные по подушке волосы, тоже пшеничные, мягкие, наверное. Чонгук на этих простынях, одетый, но в глазах страх, ужас, паника и Тэхён отражающийся в черных зрачках. Тэхён, полный идиот, принявший эту панику на свой счет. Тэхён, паникующий сейчас, спустя долгих полгода, на этой чертовой кухне около нее с кружкой чая в руках. — Чонгук-оппа?  А Чонгук-оппа не смотрит. Тэхён глядит на него со своим животным ужасом в глазах, и на задворках черепной коробки, где-то рядом с дрогнувшим серым веществом, глупая мысль — Чонгук только на Тэхёна и смотрит. Всегда смотрел. Даже в тот злосчастный вечер. — Я тебе не изменял. Ненавижу, ненавижу, ненавижу — хочется кричать. Ненавижу, что ты такой правильный. Ненавижу, что решил оградить меня от этих чувств. Ненавижу, что оторвал себя от меня. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ненавижу сковывает горло, и Тэхён сглатывает, переводя взгляд на девушку. — Прости, — хрипит. — Прости меня, пожалуйста. Она его не узнает — Тэхён даже не понимает, что чувствует от этого. Облегчение? Досаду? Как же ты можешь не помнить того, кто не помог тебе? Почему не упиваешься ненавистью? Почему ненавистью упивается только Тэхён? Позже узнает, конечно, спустя долгие пять минут. Спустя глупых три намека от Чонгука. Спустя вечность секунд самоуничтожения. Тэхён крошится на осколки от вины. Перед всеми.  — Прощаю.  Легче? Нет. Не легче. Оно не так работает, да?  — Ты не обязан был, — почему-то говорит. — Я, честно, и не вспомнила бы тебя. Ты не виноват в том, что произошло. — Я мог помочь. — Мог, — соглашается. «Не стал», — не звучит в оглушающей тишине. Чонгук Тэхёна оттуда выводит за ручку. В машину сажает в этот раз не за шкирку. Тоже пихает в руки стаканчик с чаем. Тэхён ведет носом — ромашковым, ха. Пристегивает, везет домой. Тэхён думает, что он последний идиот на земле, раз посмел подумать, что этот человек ему изменил. Тэхён думает, что он последний мерзавец на земле, раз просто отвернулся от человека, когда ему так нужна была помощь. А Чонгук не отвернулся. От себя только отвернулся. Себе на горло наступил, но помог всем: сберег чувства Тэхёна, попытался точнее, вызвал полицию, успокоил девушку, дал показания. Что он там еще сделал? Тайну почти сохранил. Ему-то и рассказать можно было лишь своему молодому человеку. Тут только осечка вышла — молодому человеку не рассказал. Юнги выложил. — Ты должен был сказать, — звучит в тишине коридора. Чонгук тяжело вздыхает. Вешает куртку на крючок, принимается за пуговицы пальто Тэхёна.  — Рассказал. И что теперь? — поднимает тяжелый взгляд. — Ты себя со стороны не видишь. Пусть лучше ты меня будешь ненавидеть, чем себя, — повторяется. Юнги уже слышал. Юнги не согласился. Юнги сделал выбор не в пользу Чонгука — Чонгук уже понял. Чонгук сам рушится, глядя на такого Тэхёна.  Юнги самый коварный на свете, а ведь, наверное, просто хотел помочь. — Мы сами решаем, кому помочь, а кому нет, — скажет он многим позже. — Когда остановиться и прислушаться, а когда пройти мимо. Тэхён сделал свой выбор, ты сделал свой, а я свой. Тот, который в пользу вас обоих. Он бы сварился в чувстве вины, но с тобой — выжил бы. А без тебя никак не выжил бы и без этого чувства вины. И ты не выжил бы. Тэхён задыхается, слушая его.  Чонгук хмурит брови, но кивает. Это потом. Сейчас — Чонгук задыхается, обхватывая руками плечи своего черта. Черта, который свалился в свой же котел, к своим же грешникам. — Прости, — говорит почему-то черт, а черти ведь не извиняются, они грешат только да искушают, а этот грешный вдруг извиняется. — Прости, что не поверил. — Я бы тоже не поверил. Тэхён глядит на него и думает, что Чонгук врет. Что поверил бы любой лапше, которую повесил бы ему на уши Тэхён. Что не прошел бы мимо девушки. Что помог бы, что спас.  Что из них двоих только один святой, а Тэхён все-таки грешник. — Ты такой лжец, — горько. Чонгук эту горечь сцеловывает, как всегда сцеловывает любые переживания, как сцеловывает вину с губ, забирая ее себе. Он бы все с Тэхёна сцеловал и носил бы на своих губах, но Тэхён мотает головой и цепляется побелевшими пальцами за предплечья, подставляя лицо под ласку. Как же он ненавидит Чонгука. — Полгода, — хрипит. — Впереди еще целая жизнь. — Я убью себя раньше. — Ты не виноват. — Ты правда так думаешь? Чонгук вздыхает. Прижимается губами к виску, прикрывая глаза. Выводит новое клеймо на спине кончиками пальцев, жмет на какие-то там точки, что Тэхён в злобное желе растекается.  — Я думаю, что это нормально — чувствовать вину. Но ты не виноват. Только если в том, что не обратил внимания, — шепчет. — Не ты был тем, кто все это… сделал. Понимаешь? Просто… такое случается. Может, мы ежедневно проходим мимо тысячи таких нуждающихся людей. Ты за каждого будешь вину испытывать? — А ты нет? А Чонгук об этих людях предпочел бы не знать. Он и Тэхёну предпочел бы не говорить, но сам дурак. Юнги — помело. Дурацкий Скрудж Макдак, расщедрившийся на монетку. — Это урок, — делает простой вывод. Тэхёна по этому уроку протащило как лицом по асфальту, шрамы на всю жизнь останутся. — Это сложно, — говорит дальше. — Ты не совершил зла, не совершил добра. Можно осудить, а можно и нет. Это на твоей совести, — молчит. — Но я тебя прошу, — голос срывается. — Отпусти. Это отпусти.  Тэхён отпускает. Позже, конечно, не сразу. Это действительно урок такой. Жизненный.  До сих пор шрамы замазывает по утрам перед зеркалом.  И соглашается: это сложно. Сложно оценить степень ответственности за другого человека, степень своей вовлеченности, сложно понять, когда помощь нужна, когда нет, сложно услышать и увидеть нужное под пеленой собственных эмоций. Сложно. Сложно. Сложно. Да жить просто — сложно.  Одно только просто — любить. Чонгука. До слез просто, так просто, что Тэхёну было сложно перестать. — Люблю, — шепчет, и под лопатками не синяки поперек, а смятые простыни. Руки вышивают на коже узоры. Ровными стежками по каждому шраму, у Тэхёна их много скопилось после полок и стенок. Чонгук лепит туда свои поцелуи вместо пластыря и льет шепот вместо перекиси. — Верь мне, — пожалуйста.  И люби. Люби. Люби. Люби. У тебя же это проще всего получается.