Спектакль

Солнце неспешно скрывается за горизонтом, оставляя последние лучи этого дня осветлять вершины новостроек. Огненная звезда сегодня ощущалась особенно теплой, красной, насыщенной, будто старалась проникнуть в каждую клетку, питать энергией каждый организм, но было совсем не душно. Ветер игрался, поднимая на воздух лепестки диких цветков и потрепанные брошюры, гуляющие по земле стопками. В них был изображен красный бархатный занавес с еле заметными золотыми орнаментами и тень двух влюбленных на сцене. Вычурным шрифтом внизу было написано «Faust». Видимо все билеты были распроданы до того, как рекламная брошюра появилась на улицах Лондона. Тёплые дни позднего лета. Витрины кафе еще освещены и можно заметить редкие автомобили с той стороны улицы. — Я чувствую себя принцем, вернувшимся из изгнания, — с губ слетел облегченный выдох и на лице появилась безмятежная улыбка, когда он вышел из такси и оглянул главную улицу необычайно тихого Лондона с восторгом. Чонгук пару месяцев был у матушки в Сен-Мало, в небольшой деревне на северо-западной части Франции. Поцеловав на прощание морщинистую щеку матери и ее любезных подружек молодой актер упорхнул в Париж. Провел там несколько счастливых дней до отъезда в свой город, балуя себя примеркой новых костюмов, выбирая самые лучшие продукты парижских парфюмеров. Наслаждался каждой секундой проведенной в самом центре Европы и взгляд вновь наполнилась жизнью. Скорое возвращение в Лондон никак его не угнетало, он был рад вернуться в свою обыденную жизнь и вновь выступать в их собственном театре, основанный его мужем десять лет назад, который процветал даже когда главное украшение театра находилось в небольшом отпуске. Хорошим дополнением к умиротворенному отдыху во Франции стали письма. От своего мужа Майкла Чонгук получал раз в неделю деловые письма о продвижениях пьесы, о сборах, об успехах на работе, но месье Ким писал ему каждый день. Он передавал Чонгуку все светские новости, рассказывал своим очаровательным культурным языком о картинах, которых покупал за бешенные деньги, делился списком понравившихся книг, комментируя их в смешливой манере. Его письма были наполнены нежными иносказаниями. Он философствовал, делился мыслями о существовании полевых цветков, об их значениях в природе, сравнивая самые прекрасные из них с объектом своего вожделения. Молодой актер получал их каждый день в аккуратно завернутой крафтовой бумажке и с его неповторимым вычурным почерком. Последние дни в Европе от этого становились лишь прекраснее. Чон в эти дни будто был помещён внутрь огромного розового пузыря, созданного мужчиной с изысканными манерами, где витали перышки фламинго и сахарные блестки. К слову, в последнем письме мужчина просил его заранее уведомить о дате, когда он прибудет в Лондон, чтобы лично встретить и убедиться что пару месяцев во Франции, в тихом матушкином доме в Сен-Мало были для него лучшим лекарством от шумного города. Время, проведенное вдали от дома, действительно помогло ему восстановиться, но теперь он тосковал по сцене, по теплу прожекторов и притихшим в ожидании зрителям. Ответное письмо Чонгук положил в конверт, пробормотав «vous êtes pathétique, monsieur» с приподнятым уголком намазанных блеском губ. Но от трепета крыльев бабочек, порхающих и невесомо задевающих его влюбленное сердце, пришлось облизать блеск и прикусить нижнюю губу. Внимание от старого аристократа любому польстит, а если учесть, что этот старый аристократ со времен его первых ролей в пьесах поддерживал и присылал пышные букеты ему на дом после каждого выступления, любому придётся подобрать челюсть от изумление. "Тэхен, милый. Как замечательно, что я скоро вас снова увижу. В среду я буду свободен. Пообедаем вместе. Вы все еще любите меня? Ваш Чонгук." Только в тот последний вечер вещи в чемодан Чонгук собирал с чувством лёгкого волнения и некой вины. Он правда не мог указать такую значимую информацию как дата в своих письмах Ким Тэхену. В первую очередь, он известная личность в своём городе, прекрасный актер, у которого не было равного ему таланта. А во вторых, нельзя допустить чтобы папарацци поймали кадр их встречи. Это пустит слухи, Величайшие слухи, которые могут грозить его идеальной карьере.

***

Утром в среду Чонгук сделал массаж, слегка завил волосы, еле доходящие до плеч, сидя за туалетным столиком в их с мужем спальне, и начал выбирать что ему надеть к обеду. Остановил он выбор на атласной белоснежной рубашке с нежно голубыми разводами, которую купил находясь в Париже вместе с мягко обволакивающее шею шелковым платком и светлые брюки на высокой посадке из личного гардероба, подчеркивающие его девичье узкую талию. Пока он принимал ванну, успел подумать, упрекнуть себя за то, что старательно красуется перед обычным совместным обедом, и оправдать себя в ту же секунду: такой образ должен послужить для него искуплением за его длительную неблагодарность к уважаемому Киму. Из драгоценности он надел лишь жемчужную нить поверх шелкового платка и бриллиантовую перстень на ту же руку, где красовалось обручальное кольцо. Это был не его выбор, а выбор его совести. А впрочем, где сейчас Майкл находится? Они не виделись с мужем почти три месяца. Он мог возмутиться пренебрежению мужа, но, если честно, в сердце не откликалось ничего когда он спускался с поезда один с небольшим изумрудным чемоданом на колёсиках.

***

Чон спускался в холл в ту самую минуту, как швейцар распахнул входную дверь перед Ким Тэхеном. Чонгук вскользь заметил его прибытие, стоя на лестничной площадке и — случайно забытый шаг — от чего он чуть не грохнулся лицом об ступеньку. Ким Тэхен был одет в скромный костюм-тройку молочно кофейного цвета. На его подтянутой фигуре он сидел просто замечательно и будто он снова был тридцатилетним молодым предпринимателем. Роскошь его одеяния был заметен только под пристальным взглядом таких же как он сам людей высшего общества, взгляд которых не прошел бы мимо его просвечивающей тонкой сорочки, сшитой из рук самого умелого портного во всей Европе. Его настоящий возраст выдавали лишь брови, уголки которых потеряли свой насыщенный цвет, и незначительные морщины на лбу между строгим разлетом бровей. А плавные носогубные складки доходящие до уголков губ, которые образуют мягкие треугольники при улыбке — самая любимая черта Кима для Чонгука. Невозможно сдержать ответную тёплую улыбку при виде его добрых улыбающихся глаз и этих морщинок, украшающих его мудрое лицо. Чон каждый раз стеснительно сводит бедра в такие моменты, опустив взгляд. Чонгук приветствовал его взглядом, в который вложил нежность и лукавое очарование, спустившись без травм на первый этаж. Не было сомнения, что он произвел эффект с первых же секунд их встречи. Тэхен, конечно, не сдержал улыбку, но она была уютной — старческой — и Чонгук тут же расслабился. Это ведь Тэхен. И протянул лилейную руку. Ким Тэхен подкинул великолепную реплику, как раз то, что нужно для начала, взяв протянутую руку в свою, дабы оставить на тыльной стороне приветственный поцелуй. — Почему вы так прелестны сегодня? — спросил он, мягко сжав в тёплой ладони его руку, заглядывая в глаза. Любовался опущенными ресницами, тень от которых оседал на румяных щеках, и обвел взглядом округлый подбородок. Чонгук поднял глаза, очаровательно взмахнув ресницами, и был пойман Тэхеном, который и не думал отводить взгляд. — Потому.. что я предвкушаю наше с вами свидание. Ответ дался нелегко, сердце затрепетало от вопроса — не риторического! — заданного низким тембром Кима, голос которого с годами становился твёрже, но который обретал ласковые нотки, когда он находился рядом с ним. Чонгук так привык видеть направленный на него взгляд согревающих карих глаз, замечать каждый раз изумительные оттенки в его радужках, видеть в них топлёный мёд. Тонуть в них без возможности освободиться. Но невозможно привыкнуть к ощущениям, осязаемых в моменте. Останавливать внимание на блестящем кольце, украшающий безымянный палец Чона не было нужды. Это давно известный факт, демонстрирование которого вызывает у месье Кима только насмешливо приподнятый уголок губ. Будь он на месте Майкла — низачто бы не дарил такое жалкое обручальное кольцо с тремя каратами тому, кто такой единственный во всей вселенной, тому, кто заслуживает такой же единственный экземпляр, не повторяющий ничей дизайн, ничей бриллиант. К тому же он знает хорошего знакомого, который бы сотворил для него такое чудо. — В таком случае, мой экипаж в ваши услуги, душенька, — месье потянул Чона за руку к выходу, держа его в своих ладонях подобно самого нежного цветка. Ким предпочитал конный экипаж в качестве транспорта, уступая последним моделям Ролс Ройса, которые пользовались популярностью. Несомненно, в его гараже найдется место и для Ройса, но излюбленный роскошный фаэтон с выгравированным семейным гербом на дверцах все еще оставался любимчиком Кима. Кучер любезно открывает дверцу для подошедших хозяев. Кожаные сиденья мягко поскрипывают, когда они устраиваются, а в воздухе витает знакомый запах полированного дерева и лошадей. Чонгуковы пальцы водят по замысловатым узорам, вышитым на бархатных занавесках. Как приятно, однако, касаться той самой чистой роскоши, а не его имитацию. — Удобно вам, Чонгук-а? — спрашивает месье тихим чистым голосом, поправляя подушку за его спиной. Кучер с тихим щелчком закрывает дверцу и забирается на свое место. Лошади трогаются с места, копыта цокают по булыжной мостовой. — Я в полном восторге, Тэхен, — улыбка на губах Чонгука лучезарная и такая светлая, что думается Киму — вот ради чего он в семь утра приказал лакею до блеска отмыть карету и освежить салон. — Мне интересно, чем вас не удивил Серебрянный призрак? — Больно он строгий. — Правда? — ненавязчиво кладет руку Киму на колено. Ласковый голос Чонгука направляет к приятной беседе. — Вы ведь знаете, душенька, я люблю, когда есть повод подумать, — он отводит взгляд от окна и смотрит в две прекраснейшие звезды, отражающиеся бликом от утреннего света. — Цокот копыт этому очень помогает. Да и я замечал, что вам нравится салон этой кареты и решил, что до «Симпсонс ин-зе Стренд» мы именно на ней доберемся. Чонгука такой прямой ответ вводит в смущение. Неужели он так ярко показывает свои чувства? В смысле, конечно, это бесспорно, что карета Кима внушительная и очень изысканная, но он не хочет быть таким читабельным для такого внимательного Тэхена. Дрогнувшую руку на колене мужчина не позволяет убрать, накрыв своей теплой ладонью. — Так мы направляемся в Симпсонс? — благо, скрыть волнительные нотки в голосе удается, но поддерживать зрительный контакт иссякло силы. — Да, милый, — Ким проводит большим пальцем по мягкому ребру ладони. Любоваться завитыми волнами младшего теперь стало удобнее. Чонгук и правда особенно милый с этой своей новой стрижкой. — Мой любезный друг давно просил попробовать его новые позиции в меню. Месье Джордж Симпсон часто готовил для тебя десерты-комплименты когда видел в зале твое известное личико. — Я.. Да, конечно я помню шефа. На сцене Чон Чонгук выражал себя, открывал душу. Это опьяняло, давало ему ощущение могущества. Давало свободу. Но как только он оказывался рядом с Кимом в одном помещении или как сейчас заточенным в одном квадратном метре, рядом с тем, от чьих глаз не найти укрытие Чонгук больше не чувствовал себя театральным актером, носящим известную на всю западную Европу фамилию Чон. Он чувствовал себя крохой, уязвимым, лишенным своего сценического образа. Всезнающий взгляд Кима, казалось, проникал в самое его существо, снимая слои тщательно сконструированной личности, которую актер создавал годами выступлений — и уступал место незнакомой робости. К Чонгуковым щекам приливает кровь. Его голос никогда не звучал настолько тихо в каких бы обстоятельствах он не находился. Он смотрит в окно, наблюдая, как рассеивается утренний туман, открывая взору оживающий город.