Не святой

      — Я могу исповедаться?       Тяжелая дверь захлопнулась в унисон с громовым раскатом, последовавшим за молнией, что в очередной раз озарила бледно-голубым мерцанием церковные стены. На пороге церкви появилась хрупкая женская фигурка. Святому отцу оставалось лишь удивиться, насколько ее одеяние не соответствовало святости места. К тому же, еще и гроза внесла в ее образ свои коррективы: по темно-вишневому кожаному плащу, под которым лишь она сама, струились потоки воды, которыми так неосмотрительно наградила ее стихия, столь рьяно бушевавшая на улице. Темные волосы словно змеи завились, расползаясь по хрупким плечам. Губы, подчёркнутые помадой того же цвета, что и плащ, слишком ярко выделялись на фоне бледного лица.       Все, абсолютно все в этой женщине сулило ему неприятности. Но мог ли он ей отказать?       — Проходите, Эвелина.       Святой отец, старающийся унять свои мысли, повернулся и направился к исповедальне, чтобы выслушать девушку по всем церковным канонам. Однако для этой женщины правила были чужды.       Но неожиданно с чувственных, пухлых, порочных губ слетело его имя. От этого жаркого зова в глазах на секунду помутнело, а воздух в церкви, кажется, раскалился до адской температуры. Мужчина дернулся и развернулся.       — Святой отец, я согрешила. — плащ медленно сполз вниз, открывая беспокойному взору обнаженные женские плечи, сантиметр за сантиметром. И лишаясь всякой поддержки в виде пояса и нежных девичьих рук, бесшумно упал на пол.       У него внутри все замерло. Или почти все. Чувство, которое он уже давно не испытывал и всячески подавлял, разожгло в нём пожар буквально за секунду.       Нет. Она разожгла.       — Я… Я же священник, у меня целибат, — он испугался. Испугался самого себя, который вожделел эту искусительницу. Он почти уверен, что она — демон. Кто еще будет склонять его в сторону греха?..       — Одному Папе Римскому это не помешало.       Эва переступила плащ, каблуки вновь встретились с каменной поверхностью церкви.       Тихон резко вздохнул, задерживая дыхание, отчего его крепкая грудь поднялась, очерчиваясь тканью.       Эва прикрыла глаза на секунду, чтобы совладать с собой. А затем сделала еще несколько шагов.       — Я не Александр Борджия, Эвелина, — растерянно пролепетал Тихон, выставляя руки, чтобы преградить ей путь.       Но Эва уже была настроена получить желаемое. Поэтому сделала еще шаг, обхватила его руки и прижала к собственной груди. Обнажённой.       Пальцы мужчины дрогнули, неосознанно сжимая девичью грудь. Тихий стон девушки разнесся эхом по пустой церкви.       Тихон сглотнул.       — Прошу, пощади меня, Эвелина. Побойся Господа.       — Я не боюсь его, Тиша. Я боюсь, что ты откажешь мне, остановишь, — она была искренна в своих словах. Голубые глаза — которые никак не могли принадлежать демону искусителю! — смотрели прямо в его. В его глаза и сердце. — Но ты этого не делаешь.       Она улыбнулась. Игриво. Коварно. Хитро. Демоница. Демоница на святой земле, которая склоняет священника к сексу!       «Да спасет нас всех Бог».       — Потому что я не могу тебе отказать. Не хочу.       Он скользнул ладонями с её груди на шею, а затем положил их на щеки, притягивая адски красивое лицо к себе и целуя дьявольски сладкие губы.       Демоница усмехнулся в поцелуй.       Ему казалось, что она везде, что она вьелась ему под кожу. Его окружал ее невыносимо сладкий, приторный, но при это невозможно притягивающий и манящий аромат, заставляющий вдыхать его снова и снова. Поцелуй, казалось, длился вечно, и в то же время слишком быстро закончился. Она оторвалась от его губ и вытащила из-под воротника колоратку, обнажая шею священника. Тонкий длинный женский острый ноготь очертил острые скулы, волевой подбородок и спустился к кадыку, слегка надавливая, оставляя чуть розоватый след. Из груди священника вырвался хриплый выдох. Девушка оставила смазанный поцелуй на щеке мужчины, прижалась к нему, в очередной раз давая прочувствовать ему свою наготу, и впилась в его шею губами. Юркий язычок нежно прошелся по только что оставленной царапинке. Вишневые губы выцеловывали всю шею, чтобы затем подняться к уху и прикусить его, создавая невероятный контраст нежности и остроты.       — Вам нравится? Вы довольны мной, святой отец?       Тихон не знал, что ответить. Он был очень доволен ей. Но очень недоволен собой. Прямо сейчас он был в шаге от греха, повелся на эту прекрасную дьяволицу. Все в его разуме говорило сделать шаг назад.       Но он уже не слушал. Шаг вперед почти что ознаменовал его падение перед Богом. И Тихон был ему рад.       Он крепко прижал её к себе, впиваясь в губы едва ли не с рыком. Святой отец себе такого не позволял никогда. Но сейчас здесь уже не святой отец. Здесь лишь грешный земной мужчина, который хочет эту сколь порочную, столь и прекрасную женщину.       Его руки скользнули по обнаженному телу, язык вторгся в чужой рот. Эва, не мешкая, разодрала его рясу, заставляя пуговицы градом посыпаться на каменный пол. Звон падения набатом разнесся в церковной тишине. Женские ладони забрались под ткань, лёгким движением скидывая её с чужих плеч.       — Господи… — прошептала Эва, глядя на тело мужчины. Превосходное, словно высеченное из камня самим Микеланджело. Нет… Гейфсом, чьим рукам принадлежала скульптура Люцифера.       Тихон был её ангелом, и вот сейчас он становился падшим. Из-за нее. Благодаря ей.       — Не вспоминай его, Эвелина, прошу, — с некой болью в голосе отозвался он.       — Просишь? — улыбнулась она.       И если падшим ангелом казался Тихон, то адским демоном была именно Эва. Его демоном.       — А о чем еще ты просишь? — острые ноготки прошлись по его груди, спустились к торсу и добрались до ремня.       Кадык мужчины дернулся.       — А мне надо просить? — он не уверен, что говорил это. Все его мысли были сосредоточены только на том, где сейчас находились её пальцы.       — Надо, — белые зубки свернули в ослепительной улыбке. Ремень полетел на пол, а следом упали и штаны. — Попросите меня, святой отец, — Эва прильнула к его груди, отрывисто целуя. Тонкие пальчики скользнули по нижнему белью.       Тихон дернулся, задышал глубоко.       — Хочешь ли ты, что бы я встала на колени перед тобой?       Подушечки пальцев стали поглаживать вставший член через ткань.       — Хочу.       Губы мягко коснулись его шеи, прямо под напряжённой челюстью.       — Попроси.       Мочка уха оказалась зажата между зубками.       — Нет. Прикажи.       Шепот, казалось, разнесся по церкви.       — На колени. Передо мной.       Голос был твёрдым. Хриплым. Сексуальным. Властным.       — Да, святой отец.       Эва с довольной улыбкой выполнила его приказ.       Медленно, не разрывая зрительно контакта, она опустилась вниз. Провела носом по оттягивающему трусы члену, ластясь словно кошка, вызывая очередной вздох у Тихона. Затем стянула единственную преграду, разделявшую их.       Его член оказался прямо перед ее лицом. Толстый, с фиолетовой сеточкой вен и с каплей выступающего предсемени на налитой кровью головке. Тут же захотелось его слизнуть, что Эва и сделала. Так хотелось ощутить его во рту, но это было бы слишком просто. Она переключила свое внимание на внутреннюю сторону его бедер. Проведя цепочку поцелуев, перемежаемых легкими укусами, искусительница дошла до так притягательно выступающих тазовых костей. Которые тут же исследовал ее юркий язычок. И который тут же сменили острые зубки. Член священника дернулся, словно желая обратить на себя ее внимание. Девушка отвлеклась от изучения тела Тихона и слегка приподняла его, чтобы облизать по контуру яички и затем провести языком по всей длине.       Эва повторяла свои действия раз за разом, но так и не касалась головки и не брала его в рот. Тяжелое дыхание святого отца, прерываемое подавляемыми, едва различимыми стонами, разносилось по всей церкви. Хотелось большего. Слишком хотелось. Хотелось ощутить ее теплый влажный ротик, войти в него глубоко, до самого горла. Она дразнила его. Намеренно. Не сводя с него хитрого, озорного взгляда. Будто испытывала, словно чего-то ждала.       — Святой отец, почему же вы молчите?       — Кажется, мне стоит приказать тебе кое-что еще. — голос хриплый, едва сдерживающий себя от чего-то.       — Что же?       Эве пришлось оторваться от столько увлекательного занятия. С лица девушки не спадала обворожительно-наглая ухмылка, ведь ее руки, в особенности коготки, все еще блуждали по бедрам и животу столь невозможного мужчины. Искусительница не отрываясь с удовольствием изучает любые изменения в мужчине. С огромным интересом она проследила за тем, как он закатил глаза, в нетерпении выдохнул и с почти такой же дерзко-сладковатой улыбкой как у нее наклонился над девушкой, приподнял ее голову, придерживая острый подбородок пальцами.       — Возьми его в рот, — невероятно низкий, бархатный, пробирающий до самых костей тон, — и отсоси мне. Не смей отводить взгляд.       — Да, святой отец.       Она с готовностью выполняет его приказание. Облизывает головку, а затем как можно глубже заглатывает его, наконец вырывая из горла священника протяжный стон. Она в очередной раз довольно ухмыляется такой реакции священника. Эве слишком нравится его член: она облизывает его, как любимое мороженое в жаркий день, чуть ли не мурча и причмокивая от того, насколько ей приятно доставлять ему удовольствие. Видеть как его глаза закатываются от наслаждения, а руки сжимаются в кулаки. Он все еще старается себя сдержать, быть тише, не издавать звуков. Где-то еще на грани сознания присутствует мысль о том, что все, что сейчас происходит, невообразимо и кощунственно. Но то, что с ним творят её рот и её руки заставляют его забывать обо всем. Заставляют отгонять эту мысль все дальше и дальше, пока она вновь не заглатывает его слишком глубоко. Настолько, что почти вбирает его полностью. Все барьеры, все его последние и абсолютно никчемные высокоморальные попытки удержать себя канут в лету. Плотину прорвало. Новый стон. Громкий, протяжный. И вот он наматывает волосы Эвы на кулак и начинает сам управлять ею, насаживая на член. Получая еще большее удовольствие от того, что она тут же подчиняется, даже не пытаясь сопротивляться, следует за его рукой. Позволяя трахать свой рот так, как ему заблагорассудится.       В какой-то момент он понимает, что хочет ее всю, без остатка. Рывком поднимает ее за талию и притягивает к себе. Вновь исследует ее лицо руками, стирает стекающие слезы, которые непроизвольно выступили, когда она ласкала его ртом. Впивается в ее губы совершенно новым, жестким бескомпромиссным поцелуем, заставляя ее ноги подкоситься. Поцелуй заканчивается так же резко, как и начался. Он легонько подталкивает её к стене, и девушка тут же следует за ним.       — Повернись спиной. — новый приказ — новая порция мурашек. Теперь уже не Эва контролирует ситуацию, ей остается только подчиняться, что она и делает. Ведь именно этого она и добивалась.       Несколько секунд ничего не происходит. Затем девушка чувствует легкое прикосновение к лопаткам. Тихон выводит на ее спине лишь ему понятные узоры. Мужские руки очерчивают столь притягательный женский силуэт: пальцы скользят по светлой, абсолютно чистой коже, заставляя Эву дрожать. Руки движутся к талии, проходятся по животу, спускаются ниже, слегка касаются половых губ, раздвигая их, находя самую чувствительную точку. Как только он касается ее там, она может лишь громко простонать. Губы Тихона скользят по шее, чтобы спуститься ниже, к ее основанию, и укусить, вызывая еще более откровенный стон. В голове девушки царит всепоглощающая звенящая пустота. Все, на чем она может сосредоточиться — это его напряженный член, упирающийся ей в бедро, его руки и губы, ласкающие ее, заставляющие забывать ее обо всем. Обо всем, кроме одного. Кроме того, насколько она хочет, чтобы он взял ее здесь и сейчас.       Не остается совершенно никаких мыслей, лишь чистое, яркое в своей обнаженности желание. Срывающиеся с губ стоны превращаются в лишь в одно слово: «пожалуйста».       А в ответ только тихий смешок и полный лукавства шепот:       — О чем ты просишь?       Слишком сложно собрать выброшенные за ненадобностью мысли в кучу, чтобы ответить.       — Я хочу тебя.       — Точнее. — его пальцы ни на миг не останавливают своей тягучей пытки.       — Я хочу, чтобы ты взял меня.       Лишь от одного этого голоса она течет все больше и больше, чувствуя сладкую дрожь в ногах. Его пальцы скользят вглубь и входят, растягивая ее. Входят, чтобы тут же исчезнуть, вырвав болезненный, полный разочарования стон.       — Точнее.       — Я хочу, чтобы ты вошел в меня и трахнул у этой самой стены. Быстро и жестко. Так, чтобы я сорвала голос, выкрикивая твое имя.       — Повернись.       Девушка тут же делает, то, что он хочет от неё. Тихон обводит большим пальцем ее губы, с которых уже почти стёрлась помада, легонько толкаясь в них. Эва размыкает губы и медленно, стараясь поймать его взгляд, начинает посасывать фалангу и ласкать языком. Священник изучает женское лицо, нежное, почти невинное, но в то же время настолько порочное. Смотрит ей в глаза и, убрав руку, целует. Легко и невесомо. Чтобы в следующее мгновение притянуть Эву к себе, закинуть девичью ногу на бедро и войти в нее. Громкий слаженный стон разносится по церкви. Слишком хорошо. До одури. Тихон начинает двигаться в ней, медленно, ловя каждый ее вздох, каждый стон, чтобы через пару мгновений ускориться и войти в совершенно дикий и первобытный ритм. Слишком ярко, слишком остро. Он сжимает её шею, заставляя смотреть в глаза. Он хочет видеть, как расширяются её зрачки от удовольствия. Он хочет видеть её лицо, когда с её губ срывается очередной крик, когда он особенно глубоко входит в нее. Тихон вбивается в мягкое поддатливое женское тело, не переставая ласкать самую чувствительную точку ни на секунду. В какой-то момент ее зрачки расширяются еще сильнее, она вся сжимается вокруг него и кричит, срывая голос. Она выкрикивает его имя. Кончает с его именем на устах.       Для него это становится последней каплей, и он следует за Эвой в пучину удовольствия и наслаждения. Тихон рычит, прикусывая ее шею, и изливается в нее.       Он выходит из Эвы, покрывая ее лицо легкими поцелуями, точно такими же, какие получает в ответ.       — Святой отец, я согрешила.       — Я уже далеко не святой.