Он не загоняется, но

Билл не загоняется. Не загоняется, понимаете? Даже не вздумайте произносить это слово, если он ведет себя иначе, чем обычно: становится более тихим, чаще хмурится и скуривает по две сигареты за раз. Это не загоны, как вы могли подумать. Так, временные трудности, как он любит говорить. Не верят в этот откровенный пиздеж лишь самые близкие люди, которых можно пересчитать на пальцах одной руки и которые знают его как облупленного. Но даже им он не скажет, почему так резко меняется в лице и не желает никого не видеть. Его раздражает сам факт того, что он словно открытая книга для других, потому (будучи в таком состоянии чересчур чувствительным, словно с него содрали кожу) на просьбу поделиться своими переживаниями лишь огрызнется (за что конечно потом будет винить себя и начнет извиняться, ни в коем случае не словесно: маме подарит букет, приготовит ужин, отдраит всю квартиру, не оставив и пылинки, Уоллису – купит его любимые чипсы, позволит ему усадить себя за приставку и зарубиться в какой-нибудь шутер, которые Скиннер на дух не переносит) ((не волнуйтесь, третьего и последнего человека, которому юноша безоговорочно доверяет, мы обсудим чуть позже, но спойлер – на него он высыпает всю свою нежность, хотя чаще всего скуп на подобные действия по ряду причин, но пожирающее чувство вины заставляет его одаривать щеки и руки любимого поцелуями)). Он не загоняется, но иногда ему кажется, что теряет собственную важность в глазах других, а в голове так и крутятся мысли, что всем мешает и от него неплохо было бы избавиться как от старой потрепанной игрушки, которую уже бесполезно штопать. В такие моменты он чувствует, как тревога накрывает с головой, и вместе с тем в груди неприятно щемит, словно сердце вырвали без наркоза да забыли зашить зияющую дыру. И есть два варианта того, как он будет себя вести. 1 – замкнется в себе. Станет тише обычного, слишком задумчивым, чужие слова будут пролетать мимо ушей. Вместе с тем появится желание отстраниться и физически. Парадоксально, не правда ли? Ему необходимо быть рядом с другими, чтобы ощутить свою нужность, но параллельно с этим он отдаляется от других. Манипуляция ли это? Что ж, отчасти. А как еще получить доказательства того, что важен другим, если они не будут лепетать над ним, интересуясь состоянием хоть немного (да, он может ворчать и хмуриться, но поверьте, будет польщен, что кто-то заметил его отсутствие в своем личном пространстве). 2 – охох, лучше его не трогать, ведь грусть и тревога перестают в злобу на других, но больше всего на самого себя. За слабость и беспомощность. Остальные будут бесить его больше как мешающий фактор своими разговорами, различными шумами и просто присутствием. В такие моменты огрызается, чуть ли не нахуй посылает (но с близкими свою речь старается фильтровать). Агрессия ебашит его настолько сильно, что он покидает ставшую неуютной комнату, курит сигарету за сигаретой, а потом разбивает костяшки о стены заброшек или деревьев. Не советуйте ему бить посуду, рвать бумагу или кричать в подушку. Не его стиль. Совсем. Ему важно чувствовать отрезвляющую боль от своих всплесков (правда потом становится слишком неловко под волнованным взглядом мамы и цоканьем языка Этана (дада, тот самый третий человек)). А такие рекомендации из методичек по избавлению от селфхарма могут подлить масла в огонь. На самом деле он ненавидит себя за то, что порой чувствует себя ненужным. У него есть мать, которая все свое свободное время старается уделить ему. Друг детства, с которым он преодолел много невзгод. И черт возьми самый прекрасный парень. Ему хочется доказательств чужой любви, но он настолько погрязает в самоненависти из-за собственной слабости и никчемности (исключительно его мысли), поэтому и рта не открывает. Этан всегда делает первый шаг. Конечно, он не видит чужой хмурый взгляд, не знает, насколько сильно расцарапаны и побиты костяшки, даже понятия не имеет, что на щеках уже засохли слезы, когда он открывает дверь. Но по неуютному молчанию, слишком давящей атмосфере и вялому приветствию понимает: что-то не так. Брюнет входит робко, почти что невесомо ступая по полу, лишь стук трости выдает его присутствие. Осторожно садится на кровать рядом, продавливая матрас, и первым делом ищет чужую руку, которая уже сама ложится в его ладонь. Большим пальцем проходится по костяшкам и шепчет «прости», когда Билл шипит от боли. Скиннер молча опускается на чужие колени, сворачивается калачиком, прикрывает заплаканные глаза и шумно вздыхает. В голове одни только самоуничижения. «Не ной, не ной, не ной» твердит его внутренний голос, хочется сорваться и убежать, чтобы его не видели в таком состоянии. Но любовь и доверие к брюнету заставляют остаться, да и оба понимают – ему сейчас до жути необходимо захлебнуться в чужой ласке. – Если хочется плакать, плачь. Ты же знаешь, я не буду осуждать. И блондин взрывается. Нет, это не истерика с громкими всхлипами и криками. Он лишь мелко дрожит, обвивая чужие ноги и оставляя на штанах соленое пятно. Этан молчит. Не потому, что не знает, что сказать. Просто осознает, что возлюбленному не помогут слова, сейчас ему необходимо хорошенько выплакаться. Юноша успокаивается спустя чуть больше чем 15 минут, а Ламберт все еще гладит его светлые пряди, иногда задевая ухо и щеку. Билл не выдерживает и, поддавшись нежному порыву, ловит чужую ладонь губами, и чуть ли не задыхается. Этан едва вздрагивает от неожиданности, но улыбается. – Спасибо, – голос Скиннера слегка хрипит, он протирает глаза, которые уже слипаются от усталости, и переворачивается на спину, перемещая чужую руку куда–то в район своей шеи. – Ты нужен мне, – короткое предложение, но произнесенное с такой нежностью и любовью, что сердце заходится в бешенном танце. Подобные срывы еще будут: может завтра, может через месяц, а может дадут о себе знать лишь через пару лет. Но это не имеет для них значения, пока они знают, что нужно сделать и сказать для успокоения друг друга.