C#

— Знаешь, — преподаватель поднимает брови, тяжко вздыхая, — в этом нет души, — снимая очки, говорит он. Чонгук выдаёт недоумённое: — Что? Пианино перед ним словно ломается и отрывает все клавиши вместе с упавшим сердцем. — Надо чувствовать. Эта мелодия хороша, но её надо играть живо, с трепетом и счастьем. С душой. Как думаешь, что вложил человек в свою музыку? А как ты это чувствуешь? — Но… — Чонгук, — преподаватель треплет его по голове, проходя дальше к другому студенту, — у тебя есть потенциал. Продолжай. Чонгук думает: «Странно». Ему казалось, что чувствовать что-то во время игры, когда ты боишься напортачить с пальцами и запотеть в ладонях, соскальзывая с клавиш, как будто они покрыты маслом, просто невозможно. Врут все эти люди про ощущения отдачи! Когда ты начинающий музыкант, то ошибки кажутся главной проблемой. И хоть Чонгук сейчас не получает того замечания за странный переход ко второй части с огрехом на «ми» и «фа», сказанное про душевную игру полощет сердце хуже этого. «Играть на пианино с душой» — Чонгук вздыхает, лбом падая на клавиши. Помещение сотрясается в резком звуке нескольких нот. — «Как?»

До-диез.

Чонгук останавливает поспешные шаги в сторону выхода из центрального метро, отрывая взгляд от экрана телефона, оставляя сообщение от негодующего по поводу опоздания друга без ответа. Он удивлённо хлопает глазами, смотря в серую бетонную грязную стену с правой стороны, откуда, как думает парень, звучит нота. Чонгук опускает руку с мобильным, развернувшись всем телом назад, ища источник знакомого звука. Проходящие мимо него люди цокают языком, негодуя бурчанием о том, что не надо стоять на дороге, как истукан, и мешать спешащим. Рядом нет никого, кто стоит у стен с раскрытыми шляпками на земле и футлярами музыкальных инструментов за спиной или в руках. Чонгук делает шаг назад, пожимая плечами и качая отрицательно головой. Послышалось? Парень поднимает телефон и смотрит внимательным взглядом в сообщение, строча в поле набора громкое: «ИДУ ЧИМИН ИДУ», на что друг отвечает возмущённым: «Фильм скоро начнётся!». Чонгук вздыхает, поднимаясь по лестнице. Его шаги отдаются эхом, словно с каждой ступенькой опускаются капли воды. Кап. Шум живого города, вдохнувшего холодный осенний воздух. Шаг. Яркий свет солнца на поверхности. Кап. Мужчина смыкает губы на мундштуке. Шаг. Кап. Чонгук прижимает к уху телефон.

Ля-бемоль.

Чимин ждёт его у кинотеатра вместе с Хосоком. Последний обнимает себя за плечи, из-за того, что накинул всего лишь свитер. Чонгук подбегает к ним. Он пытается отдышаться, держась за колени. Парень смеётся, уворачиваясь от подоспевшего с возмущениями в его сторону Чимина, который сгибает руку в локте, прижимая голову Чонгука к боку и растирая макушку, говорит: — Сам предложил, а опаздываешь! Хосок усмехается. — Хён, отпусти! Друзья должны были сходить на фильм ещё неделю назад, но так получилось, что эта встреча медленно сдвинулась на последний воскресный день сентября. Чонгук, хоть и пригрозил Чимину за опоздание нагоняем, сам сейчас их получал под смех Хосока. Чонгук, между прочим, опоздал из-за толкучки в метро и странных слуховых галлюцинаций прямо в том же сером, непримечательном месте подземного перехода. Они выходят из кинотеатра вечером. — Скучный фильм, — говорит Чонгук. — Романтика же. Мило, — улыбается Чимин, мечтательно прикрывая глаза. — Тебе бы лишь боевики подавай. — Та же романтика может быть динамичной. Так она интереснее во стократ, — отвечает, качая головой в разные стороны. — Это был тонкий психологический фильм с линией романтики. О какой динамичности идёт речь? — цокает языком Чимин, остановившись у ларька с хот-догами. — Хён, я хочу, — говорит он, повернув голову к Хосоку. Тот вздыхает, но улыбается, доставая кошелёк и озвучивая женщине количество хот-догов. Чимин довольно мурчит, поднимая уголки губ до ушей, за что Хосок сразу треплет по щеке. — Ой, какой ты подлиза, — Чонгук закатывает глаза. Чимин даёт ему тычок в бок, за что тут же получает такой же тычок, но коленом по бедру. — Как там с учёбой? — невзначай интересуется Хосок. — Я играю на пианино без души, — с сарказмом продолжает. — Судя по твоему отзыву о хорошем фильме — да, ты бездушный, — комментирует Чимин. Он откусывает от хот-дога часть, шипя из-за того, что было остро. Чонгук цокает языком. — А кто так говорит? — Мой преподаватель, — вздыхает. — Не знаю, что исправить. Технику игры или… что там вообще можно в душе исправить? Какого чёрта? Ничего не понимаю. — Проникновенность в композицию. Наверное, он об этом, — Хосок пожимает плечами. — И что я должен делать, чтобы понять? — Чонгук начинает спускаться по лестнице к подземному переходу. — Она должна быть сильной, чтобы смотреть об этом непрерывно на протяжении долгого времени. Мне кажется, моя музыка и так сильна, а этот препод просто на пафосе. — Все вокруг тебя на пафосе, — Чимин с сарказмом. Как и всегда. — Просто играй, как хочется, а не как написано на нотах. — Как будто от этого мои слова о душевности потеряют смысл, — закатывает глаза Чонгук. Он бежит, развернувшись спиной к пути и смотря на идущих друзей, делая при этом шаги назад. — Ладно, забудем о пианино. Как насчёт того, чтобы пойти и выпить? — Не хочу, — хрипит Хосок, кашляя и выравнивая голос. Он всё ещё оглаживает себя за плечи. — Почему? — Чонгук поднимает брови. — Нам ещё… Си-бемоль. Чонгук запинается. Он останавливается, шокированно смотря на друзей. Те тоже тормозят на ходу, переглядываясь. Чонгук разворачивается, опять смотря на стену с правой стороны, словно там что-то должно быть. Чимин уже поднимает руку, чтобы спросить, какого чёрта происходит, как Чонгук шёпотом выдаёт: — Вы слышите? И указательным пальцем затыкает открывшего рот друга. До-диез. Чонгук сглатывает. Он даже дыхание задерживает, прислушиваясь к стороннему шуму. Это как быть в эпицентре громкой вечеринки и каким-то чудом расслышать среди всего гомона собственное имя, которое произносит друг, перекрикивая толпы. На самом деле, уши улавливают знакомые звуки, фильтруя всё подряд, исключая часто слышимые. Кроме имени существует много различных слов. Для Чонгука это всегда… музыка. Чонгук касается стены ладонью, прислушиваясь. — О, ты про саксофон? — спрашивает Хосок, разворачиваясь к выходу из подземного перехода. Чонгук резко поворачивается к хёну. — Это саксофон? — Судя по звукам, да, — Хосок улыбается. — Хочешь послушать? — Хочу, — выдаёт, направившись за поспешившим в другую часть метро хёном. — А нам, не музыкантам, что делать? — Чимин пожимает плечами, закатывая глаза. Станция, направляющаяся в другую сторону, находится совсем рядом, за стеной. Тут-то и стоит у серой бетонной основы тот, чья игра проникает сквозь шум города, преодолевает резкие ветра проплывающих по рельсам стальных колес, гам отбивающих басом голоса кондуктора на заднем плане, и касается ушей Чонгука. Тот останавливается рядом с другими зрителями, наблюдая за нажимающим на жемчужные клавиши саксофона мужчиной. Осеннее настроение холодного сентября передаётся в каждом движении, в виде самого музыканта, золотом отражении людей и бликов света на основании саксофона, прикрытых глаз мужчины и застывшей на ресницах дрожи. Контрастирующее с романтичной и медленной музыкой джинсовая куртка на крепких плечах даже отталкивает взор; шапка с принтом быка, серьга над правой бровью и рваные широкие джинсы, небрежно зашитые в некоторых местах. Язык не повернётся назвать этого человека парнем из-за острой линии челюсти, черт лица, которые резко и аккуратно передают красоту каждой мимики, но и из-за стиля не сказать, что это взрослый мужчина. — Нравится? — спрашивает Хосок у друзей. Чонгук словно находится в бреду, когда слушает эту мелодию. Каждая нота звучит идеально, паузы делаются так плавно. Сама композиция выстраивается ровно, будто практика длилась не один год и даже не два. Каждая нажатая жемчужная кнопка бьёт по сердцу Чонгука, волнуя чувства в подкорках сердца с выдыхаемым звуком. Самое главное в этой игре — душа. Чонгук не знает, как это понимает, он вообще не интересовался саксофоном до этого, но слышит, и отчётливо ясно для него сейчас то, что… это душевно. В это вложена частичка себя, что-то стороннее от музыки, но нашедшее выход сочетанием нот. — Да, нравится, — шепчет Чонгук. Музыкант заканчивает песню на оборванной ноте, когда слышит звук свиста. Чонгук тоже поворачивает голову в сторону вместе со зрителями. В их сторону бежит кондуктор, поднимая руку вверх. Мужчина смеётся, взяв футляр с земли, ловко орудуя пальцами, скрывая инструмент с щелчком на законное место. Он бежит мимо Чонгука, оставляя за собой шлейф мускатного аромата. Чонгук тогда чуть не двигается за ним, влекомый тем, что нашёл человека, который знает секрет настоящей музыки, но Чимин и Хосок его вовремя подхватывают, говоря: — Проблем наберёшься. Видно, что тут играть нельзя. Ещё скажут, что ты с ним заодно. Чонгук грустно проводит взглядом удаляющуюся спину уличного музыканта.

До-диез, ля-бемоль, си-бемоль и снова до-диез.

Честно говоря, Чонгук никогда не думал о том, как чувствуют мир и как играют люди на духовых инструментах. Когда сам парень играет, ему надо думать о расположении пальцев, о правильной ноте, которая будет с опущением клавиш. У людей с духовыми инструментами мелодия выходит с выдохом и работой пальцев одновременно. Что же чувствуют люди, когда отдают вдохи и мысли музыке, практически дыша тем, что воссоздают? Чонгуку внезапно становится так интересно. Он начинает думать, что именно поэтому мелодия того уличного музыканта звучала так животворяще и дико. Потому что в игру отданы вдохи и выдохи. Его игра на пианино от прочувствованного лучше не становится. Преподаватель снова говорит горькое: — Нет души. Нет, — убирает пальцы Чонгука с клавиш, — нет, — поднимает за подбородок его голову. — Попробуй-ка мне промычать эту мелодию. — Эм… — Чонгук выдыхает, смыкая губы. Он проделывает то, о чём его просят. Преподаватель поднимает брови, выдавая: — Достаточно. Достаточно хорошо звучит от тебя, но почему не выходит здесь? — нажимает на клавиши пианино. — Попробуй в следующий раз послушать себя хорошенько. Подумай о том, почему сам источаешь это, но не можешь сыграть. Чонгука режет это «Не можешь сыграть». Он хочет спросить: «Как это не могу?», но не может произнести и слова. Парень молча опускает голову и продолжает практиковаться, закрываясь от мира. Он выдыхает мелодию «на-на-на», нажимая соответствующие ноты на пианино, но выходит всё равно сносно. Это сложно. И не поддаётся пониманию. Чонгук в отчаянии закрывает глаза. Он уходит из аудитории подбитый правдой и в плохом настроении, грустный от того, что бессилен перед этим. На предложение погулять Чимин отвечает отказом, при этом ещё добавив весёлое и воодушевлённое «И Хосока тоже не зови. Мы с ним на свидании». Предатели. Чонгук цокает языком, кидая мобильный в карман. Он снова идёт по знакомому серому метро. Почему-то парень в надежде обсыпает каждые углы взорами, надеясь увидеть здесь голову в чёрной шапке с принтом красного быка и ту широкую спину, облачённую в джинсовую тяжёлую куртку. Шум толпы не позволяет расслышать уличного музыканта. Чонгук, на самом деле, возвращается домой другими путями, на автобусе быстрее, да и станция метро от дома в его районе далеко, но парень продолжает быть здесь, идти по сереющим коридорам и прислушиваться к шуму города, живого мира. Весь этот гам приглушён чем-то незабываемым. Постоянно стараясь уловить что-то мелкое, что-то похожее на ту душевную игру на саксофоне, Чонгук внезапно ловит и стуки. Стуки. Те самые биты, которые выходят от стука палочек по поверхностям, что воздух по волнам проводят с одним резким оборванным на середине звуком. Он опять смотрит на стену с правой стороны, откуда доносятся эти постукивания. На этот раз там действительно стоит тот уличный музыкант с футляром саксофона за спиной. Он смыкает и размыкает губы, издавая эти звуки барабана. «Ещё и битбоксер. Класс», — думает Чонгук, останавливаясь на пути. Ощущение, будто музыкант кого-то ждёт. На нём те же порванные потёртые джинсы с заплатками, шапка с принтом быка. Сейчас внимание привлекает ещё и кожанка с серебряными пуговицами на всех возможных карманах. Язычка молнии нет. Мужчина постукивает носком кроссовка по земле, качая головой в такт выдыхаемым битам. Чонгук медленно поднимает взгляд с самого низа до верха. Он внезапно задерживает дыхание, когда достигает лица. Музыкант смотрит на него, продолжая биты. — Я слушаю, — произносит мужчина, поднимая брови, но после сказанного игру на губах не прекращает. Чонгук застывает с раскрытым ртом, стараясь не выдохнуть сейчас слишком громко. Это было странно. Весь из себя такой опасный и нелепый, музыкант соткан из противоречий, когда одевается как уличная шпана, но играет на саксофоне. Вроде и играет на месте, где запрещено, но играет с душой и настолько хорошо, что это мог расслышать даже пианист, как Чонгук. Вроде и последователь джаза, но умеет битбокс. Чонгук и сам в противоречии из-за таких чувств, потому что поговорить хочется, но с другой стороны — это странно. — Я, — начинает неловко. — В следующий раз я не буду такой доброй, мистер, — возмущённо выдаёт подошедшая к мужчине девушка, протягивая ему хот-дог. Чонгук вжимает голову в плечи, удаляясь с места, стараясь не поворачиваться. На лестнице, достигая последней ступеньки, он всё же разворачивается и видит, как саксофонист треплет по голове девчушку и даёт ей купюру, оставляя стоять у стены. И так как мужчина идёт в противоположную сторону, Чонгук упускает его из виду. В метро мужчина появляется редко, но он там бывает и это факт. Чонгук иногда замечает его на своей станции или на станции, откуда он выходит к дому Чимина. Игру на саксофоне ещё раз Чонгук так и не получает за месяц наблюдений, но достаточно было наблюдения за самим музыкантом, который живёт как будто на полном расслабоне, поражая каждый раз тем, как непринуждённо относится к окружающему миру. Чонгук запоминает девчушку рядом с ним. Это ученица музыкальной школы, которая частенько сбегает из дома и приходит в метро, чтобы подразнить родителей, а ещё поесть с мистером-джаз-но-панк хот-догов. Честно, Чонгук завидует ей, потому что видно — мистер-джаз-но-панк её ждёт. «Наверное, он и играет для неё на саксофоне. Как младшая настырная сестричка, боже», — думает Чонгук, цокая языком, нажимая на клавиши пианино. Ревнивое предательское чувство охватывает его так, словно у него отбирают желанное внимание старшего брата. Ему кажется, что ученица музыкальной школы по достоинству ничего не оценит в душевной и искренней игре мистера-джаз-но-панк. Скажет пустое «красиво», но не услышит самого важного и сокровенного. Того, что хочет услышать Чонгук, но не может, потому что он — не ученица музыкальной школы, сбегающая от родителей за хот-догами в серое метро с уличным музыкантом. Палец соскальзывает с клавиши. Чонгук вздыхает, поднимая руку и растирая ладонь о бедро. — Хорошо! — подмечает преподаватель. — Что? — Чонгук поднимает взгляд на него. — Эта часть была довольно тревожной. Молодец.

Грёбаный до-диез.

Чонгук заканчивает на этот раз довольно поздно. На улице смеркает, когда он выходит из университета и, переступая через заснеженные лужи мокрого октября, идёт в знакомое метро, выдыхая клубок пара. На его шее пастельный молочный шарф, подобранный часовыми поисками Чимина, который постоянно начинает своё «пианисты утончённы и грациозны» и с таким же успехом дарит ему такой же утончённый и грациозный подарок. Чонгуку тоже нравятся аккуратные вещи, но его, в каком-то смысле, мало волнует сам стиль. Пока всё удобно — и хорошо. Да и с недавних пор хочется попробовать стиль мистера-джаз-но-панк. В метро пустынно. Позднее время для прогулок по районам. Уличные фонари освещают дорогу, словно софитами вспыхивают. Погружаясь в подземный переход Чонгук слышит звук саксофона. Нелепый такой, сломанный и странный. Он выпрямляется и снова смотрит в стену. Не похоже на игру того мужчины. Стоила ли эта ломаная и некрасивая игра того, чтобы Чонгук пошёл и послушал? Он качает головой, направившись дальше по дороге. Однако всё равно срывается на половине, подбегая обратно к выходу, переходит дорогу, заходя с другой стороны. Это был он. Мистер-джаз-но-панк смеётся, поправляя игру девчушки, которая смыкает губы на мундштуке, выдыхая что-то похожее на сигнал парома. Чонгук выдыхает, держась за колени. Здесь невероятно холодно, снег проникает сквозь открытые части по лестницам вниз, образуя лужи. Мужчина же опять в лёгкой джинсовой курточке. Его нос красный, и серьга с брови куда-то делась. Чонгук начинает медленно подходить к ним, сглатывая и пытаясь быть спокойным. Он закрывает глаза с новым выдохом девушки на очень некрасивой ноте. — Я за такое и доллар бы не дал, — произносит Чонгук, цокая языком. Школьница поворачивает к нему голову, хмурясь. Мужчина тоже смотрит на него и выдаёт усмешку. — Эй! — возмущается она. — Вот, я же говорил, — парирует саксофонист. — Не надо играть с инструментами. Обслюнявила мне тут всё. — Ты же разрешил! — девочка хмурится. — Ты канючишь мне об этом с первой встречи. Мои нервы не железные, — говорит мужчина, качая головой в стороны. Он снова смотрит на Чонгука, подмигивая ему. — Разбираешься? — В саксофоне? — уточняет Чонгук. Его сердце забивается чаще в предвкушении. — В музыке, — отвечает мистер-джаз-но-панк, взяв свой саксофон из рук девушки и, достав с нагрудного кармана салфетку, начал протирать мундштук. Чонгук задерживает дыхание. Он будет играть? Конечно, будет. — Немного, — врёт Чонгук, надеясь, что этот порыв позволит услышать волшебную мелодию. — Я всё ещё здесь, — бурчит девушка, скрещивая руки на груди. Мужчина загадочно улыбается, обхватывая губами мундштук и выдыхая с нажатыми жемчужными клавишами ноты. Чонгук замирает. Весь мир замирает. Эта игра поражает своей тонкостью. Чонгук слышит звуки, пробирающиеся сквозь тернии его сомнений прямо к сердцу. В уши патокой льется мелодия. Осадок от игры внутри дрожит. В глазах скапливается влага из-за того, что эйфория настигает от слуха, от зрения, когда Чонгук вот видит на расстоянии вытянутой руки мужчину и, чёрт возьми, чувствует что-то невероятное, не своё, инопланетное, другое. То, что он так ждал эти месяцы, длится всего несколько минут, но затрагивает на вечность. Живая игра и музыка. Настоящая. Девушка не прерывает его и тоже слушает, прикрывая глаза, в такт музыке хлопая в ладони. Чонгук закрывает глаза, поднимая уголки губ. Честно, если он не познакомится с этим человеком и не узнает его секрет из-за каких-то кондукторов или даже этой настырной школьницы, то начнёт развешивать объявления по всему метро, потратив стипендию на чёртовы бумаги. И, если понадобится, то даже начнёт рисовать, если до типографии руки не дойдут. — Эй, вы! — кричит тот самый злосчастный кондуктор. — Чёрт, — выдыхает девушка, оборачиваясь по сторонам. Мужчина тянется за футляром. Чонгук отходит немного назад, но потом понимает, что бросать их сейчас на произвол просто нельзя. Он недолго думает, опустив руки на плечи девушки и ноги, поднимая. Та визжит поначалу, но когда Чонгук бежит с ней в сторону выхода, то послушно молчит. Саксофонист смеётся. Очень красиво и глубоко смеётся, выбегая вслед за ними. Всё происходит как в фильме. В ушах Чонгука играет подростковая попса. Ощущение, будто он попадает в уличный мир, где всё неправильно, но с душой и эмоциями. Невероятное чувство охватывает сердце. Когда они останавливаются на подворотне, мужчина обнимает Чонгука сзади и через правое плечо заглядывает в лицо девушки. Чонгук багровеет как школьник, замолкая и даже стараясь дышать через нос. Близость кружит голову. — Тебе надо домой, принцесса, — объявляет мужчина с выдохом. Он внезапно поворачивает голову немного влево и вдыхает запах с молочного шарфа. — Вкусный парфюм, — шепчет саксофонист, хмыкая. — А от тебя разит сигаретами, — показывает язык девушка. Она переводит взгляд на покрасневшего Чонгука. — У тебя сегодня в планах меня отпустить? — Пожалуйста, — спускает с небес на землю, разжимая хватку и опуская её вниз. Та мягко приземляется на пятую точку, вскрикивая от неожиданности. — Вредина, — говорит она. — Не обзывайся, — смеётся саксофонист, кладя руку на плечо Чонгука. Он выпрямляется. — Пошли, провожу до дома. Не помиришься сегодня с мамой — месяц без хот-догов. Буду кормить этого парня, — берёт Чонгука за щёки, — и на тебя забью болт. Школьница смотрит на него жалостливо, переводя на Чона ревнивый взгляд. Однако Чонгук её взора не замечает, вовсю семафоря щеками и от прикосновений, и от слов, и от сказанного. С надеждой на что-то Чонгук идёт за ними провожать девочку. Та смотрит на него убийственным взглядом и держится за руку мужчины, протолкнув свою между его боком и локтем. Чонгук хочет также идти рядом с саксофонистом. — Меня зовут Тэхён, — представляется мужчина, протягивая руку. Чонгук пожимает его ладонь, усиливая хватку. Они смотрят в глаза друг друга. Проникновенно. Сильно. — Чон Чонгук, — отвечает парень, поджимая губы. — Чонгук, — повторяет за ним Тэхён. — Мило, — шёпотом выдаёт он, отворачиваясь, и смотря перед собой на дорогу. Чонгук замолкает вместе с ним, но улыбается до ушей, продолжая вспыхивать аки лампочка. — То есть неважно, как меня называть, да? — спрашивает девчушка, выгибая бровь и недовольно смотря на Чонгука. — Уверен, к твоему имени не будет лишним суффикс «настырная», — вздыхает Чонгук. Тэхён смеётся. Девушка возмущённо надувает щёки. — Ладно. Как тебя там звать? — Ёль, — отвечает за обиженную школьницу саксофонист. Девушка живёт в огромном особняке. Тэхён не выглядит удивлённым, а вот Чонгук знатно охреневает, увидев дом. С таким состоянием Чонгук со своей матерью вряд ли бы ссорился, да и не сбегал бы в грязное метро, чтобы поесть уличные хот-доги. Она прощается с улыбкой с Кимом, получив поглаживание по волосам, и показывает язык Чонгуку, на что тот отвечает тем же. Тэхён усмехается. Они остаются после закрытой двери совершенно одни: Чонгук, Тэхён и его саксофон на плече. — Тебя тоже проводить? — спрашивает, заглядывая выразительно в глаза Чонгука. — Да нет, я сам… как-нибудь… — начинает отмахиваться, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я… пойду сейчас. — Тебе в какую сторону? — Туда, — указывает в сторону метро Чонгук. — Жаль, — поджимает губы. — Спешишь? — Да не особо. — Оу, — Тэхён поднимает брови. — Поиграем на саксофоне где-нибудь? Чонгук замирает, переводя дыхание. — Конечно! — получается громче, чем планировалось. Тэхён смеётся, но протягивает руку и тянет его в другую сторону. Они идут по улице. Это удивительно, но они сейчас просто идут по улице. На плече Чонгука пустой футляр саксофона. Тэхён выдыхает в мундштук и вытягивает какую-то неизвестную мелодию. Сама по себе ситуация такая романтичная и милая, потому что ночной Сеул прекрасен: огни играют на их волосах, луна просвечивается сквозь тёмные облака и они — парни, которые просто бесцельно бродят по улицам, отдаваясь неозвучиваемой лирике музыки духового инструмента. — У тебя круто получается, — Чонгук выдыхает это в нависшую тишину после очередной мелодии. — Нет, не то слово, — поправляет себя. — У тебя невероятно получается. Так сказочно и красиво. — Серьёзно? — Тэхён поднимает одну бровь, улыбаясь. — Спасибо. — Это тебе спасибо. Невероятно, что я слушаю тебя сейчас просто так, хотя должен заплатить за такую игру немалую цену, — Чонгук сглатывает. — А говоришь, что не разбираешься в музыке, — смеётся. — Ставят цену хорошей игре только музыканты, которые знают цену труда. Другие просто хотят слушать, — объясняет ход своих мыслей Тэхён. Чонгук прокашливается, пожимая плечами. — На чём играешь? — Пианино. — Пианино? — уточняет Тэхён, удивлённо загудев. Чонгук опять краснеет, словно сказал что-то странное. Он сглатывает комок в горле, стараясь не быть таким громким в выдохах. — Круто. Они бродят бесцельно с игрой на саксофоне до момента, когда Тэхён говорит, что светает и пора уже Чонгуку домой. Тот не хочет уходить, но всё равно соглашается. Хотя бы потому что у них стучат зубы из-за октябрьского холода. Тэхён рассказывает о чём-то, прерываясь на игру, потом снова продолжает истории, приправляя их мелодиями. Это так забавно звучит, когда говоришь про какое-то фиаско и добавляешь музыкальное сопровождение, означающее это фиаско. Чонгуку нравится манера того, как пользуется Тэхён мелодиями в своей жизни. Когда он напевает ещё — Чонгук уходит в абстрактное состояние, сглатывая. Они останавливаются у общежития университета. Чонгук жуёт нижнюю губу, чувствуя себя пятнадцатилетней школьницей. Он смотрит в глаза саксофониста, ожидая чего-то вроде номера телефона, чтобы связаться с ним и договориться насчёт хот-догов в эту пятницу. Тэхён говорит в повисшую тишину: — Было интересно, Чонгук. Сыграем когда-нибудь? — Да, — соглашается быстро. — Да, конечно, — получается опять громче, чем планировалось. Тэхён загадочно улыбается и подмигивает ему. Чонгук не засыпает в тот день и целый час сидит в ванной, думая о том, какими отныне будут теперь будни. Внутренности наполняются чем-то, словно до этого сосуды были пустыми, а сейчас они наполнены до краёв, стекают по краям вниз, отсчитывая каплями те шаги, что до сих пор эхом отдаются с каждой переступаемой ступенькой. Чонгук не сразу понимает, что влюблён. Влюблён в музыку Тэхёна, которой тот очаровывает слушателя. Влюблён в улыбку, которой в молчании тот одаривает его.

Влюблён.

Чимин и Хосок, слушая его, расходятся во мнениях, выдавая: — Нет, — говорит Чимин. — Одинокий взрослый человек со школьницой-цундере — это сюжет для аниме, а не… Не, ну в реальности это звучит опасно. — Или просто привязался к девушке, которая сбегает сюда от родителей, — пожимает плечами Хосок. — Не знаю. Мне нравится, что тебя это воодушевляет на что-то новое, — смотрит на Чонгука, поджимающего губы. — Он нравится тебе? — Очень. В университете его игра на пианино будто окрыляется. Похвалу преподавателя Чонгук слушает в последнюю очередь после восхищённых возгласов одногруппников. Он слышит самого себя, и его игра кажется ему обычной, но окрылённой одновременно чем-то новым. Даже грустная симфония под его пальцами превращается в нечто с надеждой и восхвалением печали. Чонгук теперь понимает, почему игра до этого была бездушной, пустой и далёкой от настоящего идеала. Всё шло от сердца и желания играть. Переосмыслив что-то в себе, Чонгук начинает доверять собственным мыслям и держаться за эмоции во время игры, а не за технику и правильность, боясь допустить ошибку. И, когда он действительно наслаждается тем, что создаёт на клавишах, проявляется его любовь к музыке, открытая тем, что сердце раскрывается, благодаря наполненному до краёв сосуду внутри.

Медовое ощущение любви на до-диез.

— Ёль! — кричит Чонгук издалека, увидев девушку на остановке автобуса. Та поворачивает голову к нему и хмурит брови, выдавая после: — Что тебе надо? — возмущённым тоном. Её подруги рядом копошатся, краснея. Шея школьницы, как некстати, открыта, и её нос от холода покраснел. — Пойдёшь к Тэхёну или ещё не поссорилась с родителями? — спрашивает Чонгук. — Очень смешно, — закатывает глаза Ёль. — Не пойду. А что? — Знаешь, когда он бывает чаще всего в метро? — Когда я его зову, — отвечает девушка самодовольно, поднимая подбородок. — А если без вранья? — усмехается Чонгук. Девушка краснеет, надув губы. Подруги смеются. — После работы возвращается. Иногда позже восьми, но может и раньше, — Ёль пожимает плечами. — Он мой, ясно? Мы с ним поженимся и уедем на Мальдивы, где он будет играть мне на саксофоне. Тэхён уже согласился, так что ты опоздал, — тычет в грудь парня пальцем девушка. — Мелковата ты для него. Дорасти, а потом поборемся. Может, место рядом с ним на Мальдивах поменяется, — гладит её по волосам Чонгук. Он снимает свой шарф, обматывая вокруг шеи девушки. Ёль ещё гуще краснеет, причитая бубнежом за что-то, но не возмущается. — Увидимся, — Чонгук машет ей. — Вредина! Ёль не врала. Чонгук действительно дождался на противоположной станции Тэхёна после восьми. Музыкант так удивляется, увидев его, что аж роняет салфетку от хот-дога в руках, прожёвывая кусок медленно, словно переваривал информацию в голове. Чонгук неловко переминается с ноги на ногу, не зная, как начать разговор. Почему он вообще решил дождаться его? Хотел проверить, врала ему Ёль или нет, но девушка сказала правду, и теперь Чонгук просто не знает, что делать дальше. Об этом он не подумал. За спиной Тэхёна всё тот же футляр от саксофона. — Вы сговорились, дети? Тебе тоже хот-дог? — спрашивает Тэхён, подойдя к нему и заглядывая в глаза, наклонив голову. — Я сам куплю. — Почему пришёл тогда? — выдаёт, улыбаясь. — Хотел… тебя увидеть, — честно признаётся Чонгук, сглатывая. Сердце бешено забивается. В голове проносятся все моменты до этой роковой встречи. Мир был таким серым и однообразным, но сейчас метро пестрит красками от одежд проходящих мимо людей. И словно радуга поднимается в холодный октябрь над головой Чонгука. Тэхён сияет сейчас, хотя и одет во всё чёрное. Нет, даже не так. Тэхён выглядит прекрасно, хотя он в той же одежде, что и месяц назад. — Ого, — он кладёт руку на плечо, сияя бликами в глазах. — Что ж. Пойдём, поедим тогда? — Давай, — отвечает Чонгук. Он снова краснеет. Тэхён относится спокойно к тому, что в его жизни голодных одиноких детей теперь двое. Покупать хот-доги Чонгук мог себе сам, но иногда не может сдержаться от предложения Тэхёна угостить. К Ёль у Тэхёна какое-то братское, родное отношение. Он позволяет ей всё, как объятия, держание за руки, подержать его саксофон, поиграть ей попсу подростков. Чонгук за всем этим наблюдает теперь и может быть непосредственным участником этих похожих на аниме героев. Они с Ёль всегда борются за внимание мужчины. Драгоценный саксофон Тэхёна Чонгук не трогает, но вот когда девушка к нему тянется, то у Чонгука просыпается ревность, словно она трогает сердце Кима и присасывается к нему, как пиявка. Тэхён на это лишь посмеивается. Ёль Чонгук тоже любит братским чувством. Маленькая, вредная, но живая и чем-то цепляющая особа. Может, цепляет тем, что держит боль от ссор в себе и не жалуется на жизнь им. Тэхён заботится о ней, хотя практически никто для неё. Ёль носит шарф Чонгука всю зиму. К Чонгуку же Тэхён относится иначе, чем к ней. Он держит тишину между ними и сам порывается на тактильный контакт, когда ему хочется, обнимая в моментах, когда шепчет: «Ух, как холодно». Чонгук замечает, что с Ёль Тэхён всегда силён, всегда беззаботен, старается быть взрослым, на которого можно положиться, но с Чонгуком становится каким-то грустным и спокойным, словно отдаёт ему частичку боли. И раскрывает настоящего себя. Выдаёт мелодию его настоящей жизни.

Грустный до-диез.

— Мой преподаватель по пианино, — Чонгук мычит в конец фразы, думая над тем, говорить это или нет. Тэхён сидит рядом на грязном полу метро и жуёт сосиску. Денег у них хватило всего на один хот-дог и Чонгук, как истинный джентльмен, решает насытиться булочкой, отдавая начинку мужчине. — Да, — поддакивает его Тэхён. — В общем, — Чонгук вздыхает, — он говорил, что у меня плохо получается. Я играю с пяти лет, но… он сказал, что у меня плохо получается, — шмыгает носом. Он смотрит на булочку в целлофановом пакетике. — В игре на пианино не было души. Он сказал мне, что не хватит эмоций, чувств. При этом, когда я смог сам пропеть мелодию, препод говорил: «Да, это оно». Я не мог играть. — Ты говоришь в прошедшем времени, — с улыбкой отмечает Тэхён. — Я уверен, у тебя получилось преодолеть это. — Да, — Чонгук смеётся, сжимая пальцем шнурки на кедах. — Благодаря тебе. — Мне? — Тэхён удивлённо поднимает брови. — Что… что я сделал? Ты решил бросить пианино и начать играть на саксофоне? Из-за меня? — Нет, — со смехом поворачивает голову к нему. Тэхён смотрит на него с улыбкой на расстоянии одной ладони. И взгляд этот звучит. Звучит как та волшебная музыка, которую он выдыхает и в саксофон, и словами. — Я чувствую что-то невероятное к тебе. И это заставляет меня играть так, будто я хочу кричать всем об этом. Словно хочу, чтобы все знали — это звучит так, — шепчет Чонгук. Тэхён внимательно смотрит на него. — Твоя игра на саксофоне разбудила во мне веру в идеал. Твоя игра для меня — это идеал. — Я нравлюсь тебе? — спрашивает Тэхён, мягко улыбаясь. — Как музыкант? — Как человек — больше, — добавляет Чонгук, сглатывая и отворачиваясь. Он краснеет, хлопая глазами и пряча лицо ладонью. Сердце бешено забивается и прячется на дне наполненного до краёв сосуда, салютуя оттуда разбираться со всем самому. — Святые угодники, — как-то старчески произносит Тэхён, усмехаясь. Он кладёт голову на плечо Чонгука. Не говорит, что любит. Не говорит, что всё взаимно. Не говорит, что будет иначе, чем сейчас, но в тишине с выдохами, смехом и его нежным: — Спасибо. Это звучит самым надёжнее. Чонгук не чувствует осадок внутри от молчания. Его это воодушевляет и заставляет играть лучше, с чувствами. Теперь ведь он знает, в каком направлении идти. — У меня будет стипендия завтра, — подмечает Чонгук. Тэхён сияет в глазах. — Тогда покорми папочку за свой счёт, — смеётся. — Обязате… что? Какого папочку? — выдаёт Чонгук возмущённо, но Тэхён в этот момент уже поднимает голову и, взяв саксофон, бежит к лестнице. — Тэхён! Фу!

Мистер-джаз-но-панк.

Тэхён работает целый день. Не каким-то там учителем, преподавателем или музыкантом. Чонгук роняет сумку из рук, когда впервые слышит от него «мойщик окон». Хочется выдать: какого чёрта? Чонгук думает, что тэхёнов талант бы оценили по достоинству и смогли бы платить ему за игру больше, чем он хочет. Тэхён скромно сообщает о том, что его игра не стоит свеч, а деньги за это он никогда брать не будет. — За искусство не платят, если его ценят по-настоящему. Его просто пьют и наслаждаются, — отвечает Тэхён. — А мойщиком окон быть не так уж и плохо. Сколько интересного наблюдаешь на тринадцатых этажах высоток. — Сумасшедший, — выдаёт Ёль, хмурясь. Чонгук щёлкает её по лбу. — Что ты делаешь? Я предлагала Тэхёну работу в моём доме саксофонистом. Ему бы платили в десять раз больше. — И удовлетворения было бы в десять раз меньше, — Чонгук цокает языком. — Ты же слышала его. Он хочет просто дарить музыку, а не заниматься ей профессионально. Это должно тебя трогать за душу, а не расстраивать его реальной профессией. Ёль надувает щёки, обижаясь. — Драгоценный, — шепчет Тэхён на ухо Чонгуку, обнимая за талию сзади, и откусывает кусок с его хот-дога. — Эй! — краснеет Ёль, скрестив руки на груди и показывая Чону язык. Парень проделывает то же самое, но зарывается пальцами в волосы Тэхёна и прижимается к его щеке своей, довольно прожёвывая вместе с ним кусок. Волшебное метро не изменяется с годами. Холодная зима проходит в момент, когда Чонгук копит деньги, чтобы купить уже Тэхёну куртку. Однако теперь, когда на улице весна и начало тёплых дней, вещь уже не так актуальна, поэтому он решает остановить выбор на одной дорогой безделушке. Над бровью Тэхёна всё ещё были проколы, однако там кольца уже не носит, потому что теперь они покоятся на мочках уха Ёль. «Ты вредная и неблагодарная», — выражает недовольство Чонгук, когда слышит о том, куда же делась прелестная изюминка стиля Тэхёна. Ёль снова показывает ему язык. Новое колечко Чонгук протягивает невзначай, совершенно случайно, говоря: — Купил, но… теперь не нужны. — Ох, они как раз для моего прокола. Какая невероятная случайность, — говорит Тэхён, усмехаясь с краснеющего парня. Он опускает пальцы на ладонь Чонгука, взяв кольца. — Наденешь их на меня? — Я с ума сойду. Никогда иглу в тебя не проткну. Делай это сам. — Оу, — пожимает плечами мужчина. — Хотя, это и звучит мило. — А я вот хочу это сделать! — заявляет Ёль. Тэхён послушно наклоняется к ней, дав подарки. Чонгук кривится, ревниво смотря на показывающую язык девушку. — Вредина, — шепчет Чонгук, закатывая глаза. Тэхён благодарит его, обнимая и шепча на ухо: — Спасибо. От сладостного голоса и прикосновений, что будоражат сердце, Чонгук мигом забывает обо всём и тонет в объятиях, расплываясь безвольным желе, сжимая пальцами джинсовую куртку на спине. Ёль смотрит на них в этот момент с улыбкой, которую скрывает за смешком и тем, что снова показывает язык довольному всем Чонгуку. Однако парень подмигивает ей и ластится к Тэхёну котом, мол, смотри, что творю. Бежевый шарф до сих пор на шее Ёль, хотя на улице март.

Ля-бемоль.

В пятницу вечером ребята зовут Чонгука пойти с ними в кино. Чонгук закатывает глаза, сообщая о том, что если он сегодня не пойдёт в метро, то маленькая и вредная наследница крупной корпорации украдёт его мойщика окон и саксофониста в одном лице, на что Чимин отвечает безразличным: «Ничего не знаю. братву на саксофонистов не меняют». — Там другое слово, — закатывает глаза Чонгук, опуская телефон и включая наушники в ухе. Он говорит с Чимином до кинотеатра. Шесть часов вечера. Чонгук искренне надеется, что сегодня Ёль не даст Тэхёну заскучать. Чимин и Хосок обжимаются так, словно прилипли друг к другу. Чонгук поначалу даже искренне не понимает, почему они решили очередное свидание испортить присутствием своего друга, однако вечер всё равно проходит увлекательно. Они никогда не делают его третьим лишним. И что-то Чонгуку напоминает это чувство. Может, Ёль себя также чувствует, когда видит, как Чонгук воркует с Тэхёном? Или всё действительно покрыто комплексом сестры, и она просто хочет внимания от Кима. По окончанию фильма Чонгук чувствует себя странно. Неоднозначные ощущения от фильма. — Мне понравилось, — честно говорит Чонгук. — Серьёзно? — Чимин улыбается. — Романтика без динамичности. И тебе понравилось? — Да, — признаётся, спускаясь вниз по лестнице к подземному переходу. Что-то внутри Чонгука терпит невероятные изменения, переворачивая взгляды на мир, делая его мягче к таким вещам, которые ему не нравятся или вызывают отторжение. Его успокаивает одна мысль о том, что такому поведению где-то рад один саксофонист. И по жизни, правильно играя на клавишах, не выдыхая музыку, но творя её композицией, выходящей до-диез из чувств и эмоций, Чонгук пишет историю своей судьбы дальше, перелистывая книгу на новой чистой странице. В метро у лестницы стоит Тэхён. Немного недовольный, немного не свой, немного грустный. Чонгук, заметив его, удивлённо раскрывает рот, автоматически бросая глаза на часы в смартфоне. Девять часов вечера. — Ты что делаешь здесь в такое время? С Ёль что-то произошло? — спрашивает Чонгук обеспокоенно. Друзья остаются дожидаться позади. Тэхён отталкивается от стены локтем, направившись в его сторону. — Нет, — твёрдо говорит. Он закрывает глаза, выдыхая. Мужчина прикусывает нижнюю губу, заглядывая в чёрные глубокие глаза Чонгука. — Пойдём, поедим. Просто пойдём и поедим, — говорит он, устраивая ладонь на плече. — Бывайте, ребят, — машет друзьям Чонгука. — Пока, — машет Чонгук. — До встречи, — говорит Хосок. Ошалевший Чимин остаётся стоять с раскрытым ртом. Тэхён впервые отводит его в какое-то кафе, а не уличную лавку. На улице уже ночь. Чонгук сидит перед Тэхёном, прожёвывая бургер. В помещении не так многолюдно, да и сотрудницы перешёптывались и смеялись, поэтому тишина не была давящей. Тем не менее грустный Тэхён не мог улыбнуться и это не могло не расстраивать Чонгука. Чонгук ждёт, пока мужчина сам всё расскажет, но после часа обмена пустыми репликами не выдерживает и выдаёт: — Что случилось? Тэхён поднимает голову, внимательно смотря тому в глаза. Только сейчас Чонгук замечает, что у него сегодня нет с собой футляра с саксофоном. — Я… — начинает он, выдохнув, — я хочу, чтобы ты сыграл мне на пианино. — Что? — Чонгук поднимает брови. — Сыграй мне, — Тэхён оборачивается вокруг, словно ищет что-то или кого-то. — Можно ли снять сейчас какую-то студию? Где найти пианино? — Боже, погоди, — смеётся. — Сейчас слишком поздно, чтобы… — У Ёль должно быть. Она же богатая, — перебивает его Тэхён. Чонгук удивлённо хлопает глазами. Он не знает, что происходит. Тэхён действительно звонит через уличную телефонную будку Ёль. Чонгук стоит рядом со смартфоном, не понимая до сих пор, что же происходит в голове Кима. Тэхён говорит, что можно, когда опускает трубку с уха. Они идут к тому богатому особняку, наверное, более часа. Тэхён очень долго молчит, обнимая себя за плечи, выдыхая и шмыгая носом так часто, словно плачет. Чонгук ничего не говорит, не беспокоя и не вытягивая на тяжёлые разговоры. У особняка сама Ёль стоит в пижаме, скрестив руки на груди и убийственно смотря на парней. — Если это повторится, я нажалуюсь папе, — заявляет она, приглашая в дом. Богато обставленное помещение заставляет глотать слюну. Чонгук оглядывается вокруг, с интересом наблюдая за каждой статуэткой на пути. Тэхён нетерпеливо тянет его за собой, взяв за руку. Ёль отводит их в тот зал, где и стоит пианино. Она внезапно запирает дверь и прижимает пальцы к губам, говоря. — Сыграете только что-то одно. Потом сразу в окно и бегом отсюда. Я пока взяла у мамы телефон, так что… полицию она не вызовет, но… до какого-то момента, конечно. — Зачем мы вообще тогда… — запинается Чонгук. — Начинай, — тянет его Тэхён к пианино. Когда парень садится за мягкий табурет, саксофонист кусает ноготь на большом пальце, нервно постукивая ногой по полу. Чонгук выдыхает, наблюдая за ним. Он проводит взмокшими пальцами по клавишам, думая о том, какую бы композицию сыграть. Чонгук закрывает глаза. Его волнует то, что Тэхён слушает игру сейчас, что стоит рядом, дышит с ним одним воздухом. Чонгука волнует опасность ситуации. Чонгука волнует то, что даже Ёль сейчас, стоя у закрытых дверей, наблюдает за ним. Белое дорогое пианино с золотыми буквами бренда на крышке и клавишами, которые покрыты лаком, завораживает взор. Чонгук опускает пальцы на что-то знакомое к до-диез, продолжая потом выводить отдалённо напоминающую Моцарта мелодию. Простая композиция. Слишком очевидная. Но она своя. И Чонгук играет. Играет про то, что чувствует. Играет о неловкости и страхах, об опасности и криках, о том, что рад сейчас, в ночи с серпом полумесяца касаться дорогого сердцу пианино для того, кого любит. Чонгук не видит выражения лица Тэхёна, но слышит поначалу то, как тот выдыхает протяжно, а потом на плечи опускаются руки и обнимают его голову, поднимая за подбородок, впиваясь в губы поцелуем с такого положения. Игра на пианино прерывается. Красиво. Страстно. Невероятно. Только Тэхён может подарить ему поцелуй и после этого сразу потянуть за собой к окну, в которое они выпрыгнут вместе, чтобы сбежать из дома их маленькой богатой подруги. Только Тэхён может шептать ему слова восхищения игрой только после того, как послушает, как поймёт, как проникнется и увидит в этих звуках настоящие чувства не на словах и действиях. Только Тэхён может кусать его губы в ту ночь весь день до рассвета, бесцельно бродя по улицам. Только он так может. И никто другой. На завтрашний день Ёль приходит к ним с надутыми щеками и причитает за ночные вылазки. — Я опять поссорилась с мамой из-за этого! — заявляет она. — Извини, принцесса, — Тэхён закрывает глаза, гладя её по голове. Чонгук стоит рядом, пожимая плечами. — Хочу три хот-дога! Нет, четыре. От вас двоих, — говорит Ёль. — Вредная и голодная. Ты думаешь у бедного студента и мойщика окон так много денег? — цокает языком Чонгук с улыбкой. Когда девушка разворачивается и идёт в сторону знакомой лавки, Тэхён обнимает Чонгука, поправляя саксофон на плече. Они закупаются едой. Тэхён не ест, аргументируя это тем, что когда ему нужно играть, то есть до этого не нужно. Чонгук и Ёль устраиваются на выступе лестницы у скейт-парка, слушая то, как Тэхён играет свою романтичную мелодию, наполняющую улицу чем-то цветным, ярким и красным. — У меня парень появился, кстати, — произносит Ёль. — Хороший? — спрашивает Чонгук. — Да. — Но не лучше него, — указывает на Тэхёна Чонгук, самодовольно улыбнувшись. — Иди ты, — толкает его в бок девушка. Чонгук смотрит на Тэхёна с восхищением, нежно, запоминая каждое движение и улыбку. Это именно тот случай, когда хочется любить кого-то определённого и любовь не вызывает отторжения. — Ах, губы устали, — говорит Тэхён, опустив саксофон. Он подходит к Чонгуку, надув щеки, как ребёнок. На солнце кольца над бровью блестят. Чонгук улыбается, прижимаясь к его губам своими, нежно прикусывая нижнюю, словно делает ему успокаивающий массаж. С музыкой в душе, на сердце, с именем любимого человека в душе, на сердце, с нежностью момента, с трепетом произошедшей с ними любви, обеднённые всем миром, но нашедшие переплетение их талантов нерушимыми связями, Чонгук и Тэхён играют на жемчужных клавишах.

До-диез.