акцентуация.

      телефон украдкой вибрирует в потёртом чёрном рюкзаке с одной самодельной нашивкой какой-то пост-панк группы, которая валяется забытым тряпьём в углу. заляпанный, с засохшей кровью, загромождённый разбросанной домашней утварью и бездыханным телом.       тёмная фигура усталым взглядом обвела комнату, на стенах которой безобразными алыми брызгами демонстрируется жестокая, бесчеловечная расправа. тело сливается с глубоким мраком помещения, и только опрокинутый торшер из последних сил излучает слабый свет, перебойно мерцая и освещая залившую пол кровь.       руслан переступает труп, у которого на смокинге в районе груди четыре отверстия от пуль и приятным дополнением перерезано горло (уж больно был живучий). из глубокого пореза на гортани всё ещё струится жидкость, заставляя белоснежную выглаженную рубашку менять свой цвет из-за хаотично расплывающихся по плотному хлопку пятен. рано или поздно кровь в теле закончится, и она больше не будет так настойчиво отвоёвывать всё пространство вокруг, смешиваться с остальными цветами, поглощать всё на своём пути сначала ярко-красным, а потом и сухим бордовым, гнилью пахнущим, узором.       парень хватает рюкзак и добирается до выхода из комнаты в абсолютной темноте, стараясь не оставлять лишних следов своего присутствия. лампа тоже успела окончить свой жизненный цикл. хотя, если бы её не уронили и не расшатали контакты, она прослужила бы ещё много месяцев. могла бы светить постоянным жителям этой квартиры, её владельцам или временным обитателям; какой-нибудь миловидной паре, что читали бы книги с помощью этого торшера перед сном, нежно целовались и безмятежно спали. и кто-нибудь из них, возможно, боялся бы темноты. светильник послужил бы доблестным героем в спасении от монстров воображения. или же квартира служила бы однодневным пристанищем подросткам для распивания алкоголя и употребления наркотиков (хотя руслан не уверен, что подростки могут позволить себе снять квартиру в таком месте). и, скорее всего, судьба торшера бы повторилась, была в точности как сегодня, в этот судьбоносный день. но день судьбоносный лишь потому, что скоротечная линия жизни наглых, алчных и скупых людей подошла к концу. жестоко и нещадно.       на самом деле руслану неизвестно, были ли эти люди настолько плохими, чтобы вписываться в его понимание справедливых действий над ними. его просто наняли, рассказали ситуацию в красноречивой манере умелого оратора, что всей душой ненавидит своих конкурентов и готов на всё, чтобы их устранить, ведь ни денег, ни словесных угроз те не понимали. и, наверное, если бы они согласились на значительную кругленькую сумму в свой карман, дабы убраться с поля маркетинговой битвы, то жили бы припеваючи где-нибудь в загородном домишке в элитном районе столицы ближайшие пять лет уж точно. но, к их сожалению, немалый оклад получил их убийца.       теперь из живых в квартире-новостройке в центре столицы лишь один силуэт, тихонько покидающий чужой дом, в который тот бесцеремонно ворвался во время, кажется, важных переговоров. но он как раз-таки ворвался, чтобы их прервать, оставить решение общей проблемы открытым вопросом в гнетущей тишине.       в подъезде скачущий от стене к стене эхом раздаётся резвый чужой шаг по бетонным ступеням. кровь всё ещё быстро циркулирует по венам, разгоняя шумно вдыхаемый кислород по трепещущим от содеянного органам. как же ему нравится это ощущать — адреналин, обволакивающий каждую частицу тела, заставляющий чувствовать себя живым. то самое чувство, что не должно вписывается в рамки нормального после убийства, то чувство, что заставляет хотеть прожить ещё один никчемный день, ещё один день ждать нового задания, ещё один день чувствовать, как удовлетворяешь свою потребность причинять боль, наблюдать за потухшей жизнью в стеклянных глазах из-за ножа в районе груди, который держит собственная рука, всё глубже вонзая в мягкую, податливую и хорошо принимающую острое лезвие кожу.       эти ощущения не сравнить ни с чем, что тушенцов успел пережить за свою жизнь. успел, конечно, не много, но он упрямо уверен — он нашёл себя. да, в таком ничтожном амплуа, но он счастлив.       наверное.       он не уверен.       но в секунды, когда из-за его рук кто-то корчит ужасающую гримасу боли, задыхается, умирает — он, наверное, может назвать самой лучшей частью своей опасной жизни. прекрасным завершением дня или трудной недели.       пару пролётов, и вибрирующий гаджет начинает не на шутку раздражать. с характерным шуршанием из бокового кармана рюкзака достаётся не умолкающий от уведомлений телефон. да что им нужно? «ты закончил? сколько можно тебя ждать?» «я сказал сделать всё быстро, почему так долго?»

«всё сделано»

      заказчики всё же обычно влиятельные, богатые люди, которые не привыкли ждать и желают брать всё сразу, поэтому они всегда нетерпеливы. он привык.       последний лестничный пролёт. слух сосредоточен, чтобы ни с кем из возможных жителей не столкнуться. да, сейчас около девяти, но и в это время полно снующих туда-сюда проживающих, возвращающихся с работы, застрявших в долгой пробке, или подростков, стремящихся на очередную тусовку.       поступает ещё одно сообщение, как только руслан слышит за собой захлопывающуюся подъездную дверь и садится в машину, что всегда в режиме ожидания и не глушится. «возьми наггетсы» это был коля. проще говоря — единственный оставшийся друг, сожитель и главный раздражитель. на самом деле, человек приятный, разносторонний и не действует на нервы никому, кроме руслана. иногда.       иногда — когда он в состоянии связать хоть три слова в членораздельное предложение, не трясётся в припадке от слишком яркого бед-трипа или передозировки (отчего теперь у него в навыках имеется ещё и реанимация) и не заводит бессмысленных разговоров, на которые руслан лишь хмыкает, продолжая писать курсовую под фоновую болтовню товарища.

«у меня нет времени избавляться от крови на одежде»

«значит работай чище :(»

«я уверен, ты сидишь дома накуренный, так что сходи сам, придурок.»

      он откидывает телефон на пассажирское сиденье справа, что было, как и все, обито заводской тканью. менять он ничего не собирается. туда же улетает полупустая сумка, от которой он избавится по пути домой.       руслан стаскивает с напряженного тела старую, чёрную толстовку и оставляет её там же, где и остальные улики. она вся покрыта засохшей кровью, что отшелушивается и оставляет бордовую россыпь крошек на ладонях, напоминающую звездное небо в период кровавого дождя.       машина выезжает с импровизированной парковки, которую устроили сами жители около подъездов, и сворачивает на утихшую (в сравнении с двумя часами ранее) трассу. всё ещё ощущается оживленным. не как в их микрорайоне за пределами столицы, на порядок спокойнее. руль держится уверено, но паранойя подначивает сердце биться чаще, а пальцы в тревоге стучат по пластику в ритме марша. он уверен — ничего не произойдет, ведь никогда не происходило. но это чувство каждый раз снова и снова застилает снижающуюся эйфорию. как только замешкался, задумался, позволил беспокойству на секунду прокрасться в мозг, оно вонзается тупой болью в грудь, заставляет паниковать, и ты больше ни о чём не можешь думать. не беспочвенно, вполне обосновано, ведь ему страшно, что могут поймать.       однажды всё равно поймают, но он не хочет оступиться так тупо.       он включает магнитолу, дабы хоть на время избавиться от навязчивых мыслей, что он делает что-то неправильное, ведь сам он так не считает. он делает всё, что может, чтобы не срываться на близких людей, чтобы были деньги, чтобы он хоть как-нибудь был полезен обществу. он не берёт дело без разбора, первое попавшееся — нет, никогда и ни за что. как минимум, заказчик должен быть не с горы взявшийся, может, знакомый кого-нибудь из коллег или тоже блуждающий в обществе наёмников (туда попасть не так тяжело, как думалось), чтобы его не схватили прямо на месте с поличным, не донесли, и всё было взаимовыгодно.       он, хоть и знает своё дело хорошо, — не отлично, он далеко не профессионал, но хорошо, — всё равно иногда может упустить наводящие вопросы, чтобы понять, что это точно его клиент и люди для устранения подходят под его определение «плохие». иногда бывают осечки, да, но куда без них?       по радио кроме белого шума, который вызывает боль в чувствительных ушах, и дачного радио для пенсионеров ничего не ловило. обидно. пришлось мчать под завывания унылой инструментальной классики с перебоями на попсу двухтысячных и воровских блатняков.       он всегда едет аккуратно, не газует так, что в ушах свербит от тяжести грохота, снижает скорость, когда необходимо, не сигналит, не выкручивает музыку на полную. в целом, пытается не выделяться. не смотрит в сторону сотрудников ДПС (если они есть), чтобы не словили и не повязали с чужой кровью по всей одежде, так ещё и с орудием убийства в сумке в придачу. хоть и темно, но они смогут разглядеть всё, поэтому он не включает в машине свет — могут подойти ближе или вовсе попросить выйти из машины.

«в магазин схожу завтра. скоро буду»

      взяв на момент в руки телефон он попытался сгладить углы от резкого ответа раннее.       железняк хоть его и бесил, ведь он очень часто мог давить на больные места разговорами, отвечать чересчур незаинтересованно, не обращать внимания или быть слишком прилипчивым, не мыть посуду, много времени утром проводить в ванне (хотя на первые пары он принципиально не ходит), ставить музыку слишком громко, когда он делает задания, и много ещё каких бытовых проблем приность, но руслан думает, что реагирует он так резко только по своей вине, из-за своей агрессии, что всегда через край льётся ярко-красным ручьем, давно преодолев стенки метафорической чаши. у коли достаточно плюсов, но другу тяжело их замечать, несмотря на то, что они давно живут вместе на съемной квартире (которую оплачивает рус) и дружат с первого курса, держась друг за друга смертной хваткой. всё их взаимоотношение держится на тонкой, прозрачной нити доверия, ведь оплошает один — отхватит и второй.       коля уже пару лет с ним рядом. пригвоздился к парню, как запястья иисуса к брусьям на распятии, и больше не отцеплялся.       наверное, тушенцов уже не представляет свою жизнь без бессмысленных разговоров вечерами, квартиры, пропахшей травой, башни из посуды в раковине, да и… вообще без фигуры коли рядом.       поворотник мерзко щёлкает, и фары в такт окрашиваются еле видным с водительского сиденья оранжевым. ещё пара сотен метров, и на горизонте уже до боли знакомая пятиэтажка, что стоит на холме среди точно таких же старых панелек, отвоёвывая своё право на жизнь у новостроек, которые забирают всё больше территории, и как одна выглядят пластиково. в таких обычно вечерами даже свет не горит, словно там никто не живёт. тогда какой от них толк?       в прилегающие ко дворам мусорные баки летит портфель заранее бережно замотанный в плотный чёрный мусорный пакет. по застилающей улицу темноте бегают встревоженные глаза, оценивая уровень возможной опасности, но рядом никого нет. даже на многокилометровой протяженности трассы не видится ни одной машины и грузным эхом не разносится массивное вдавливание педали газа в пол. барабанные перепонки чуть ли не разрываются от подозрительно гнетущей тишины, что с каждой секундой всё больше погружает пурпурно-голубое небо и темнеющие кроны деревьев в карикатурную прострацию мертвого безмолвия. это невозможно слушать, и появляется сильная необходимость хоть украдкой заметить шорох, увидеть одну живую душу, чтобы паника иллюзий не перечила здравому смыслу, не делала всё нереальным и безвольным...       припарковать машину удалось во дворе, где возле одного из подъездов столетнего дома, окруженного гробовой тишиной, смиренно поджидало одинокое место. где-то раздаётся вой домофона и закрывается тяжёлая дверь, рассекающая потрескивание фонаря под бетонным навесом.       в собственном подъезде темно, но намного уютней, чем в вылизанных человейниках: тут тускло, пахнет сыростью, старостью и гнилым насквозь, потрескавшимся и заплесневелым бетоном. деревянные пороги давно поселили в себе червей, на чердаке временами спали бездомные коты.       руслан обтирает кроссовки о цветастый половик у стальной двери и эхом по подъезду раздается рёв замочной скважины, которая иногда заедает, и приходится прикладывать силы, чтобы ключ расположился как нужно. немного усилий и он дома. не сказать, что сегодня он рад тут оказаться, но это лучше, чем скитаться до самого утра по тёмным переулкам, лишь бы голоса чужого не слышать и объебаный лик чужой не застать.       на кухне напротив входной двери в пол громкости вещают еженедельные новости: о каких-то ремонтных работах в центре города, на которые руслан сумел нарваться и простоять недолго в пробке, про найденые трупы, череду убийств и прочие радости пропагандистики.       — привет, — руслан неохотно, но здоровается. уже по привычке.       — ага, — тянет николай. он полулёжа на своем матрасе читает бежевую книгу в мягком переплёте, задумчиво бегая глазами по строкам.       его отросшие черные волосы, видно влажные, распластанно, забавными вьющимися прядями лежат на подушке, а взор от книги устремляется на соседа, что рыскает в шкафу в поисках домашней одежды.       — выглядишь пиздецово, — подытожил коля, взглянув на парня, покрытого чуть ли не с ног до головы чужой кровью.       — а ты до противного свежо. уже поставился? — из вредности язвит он.       парень стремительно уходит в ванную, не услышав тихого: "если бы" от товарища.       кран привычно скрипит, выдавая неравномерный поток горячей воды. она грохотом заполняет дно чугунной ванны, с которой краска слезла ещё во времена октябрьской революции. зеркала в комнате нет, да и слава богу: не хотелось бы руслану видеть своё до смерти уставшее, недовольное лицо с запавшими глазами и синяками под ними до самых щёк.       под потоком настроенной, прохладной воды, мысли проясняются: больше не страшно, не тревожно — ему всё равно.

***

      руслан последний раз обтирает свои отросшие волосы махровым полотенцем вызывающе ярко-красного цвета и кидает его на стул, стоящий, почему-то, где-то поодаль от рабочего места. это "почему-то" — вкрученная в скромную люстру новая лампочка, замечает он. рус и не вспомнит, когда товарищ последний раз делал что-то по дому.       — когда в последний раз ты ебал меня трезвого?       — дай подумать… — тушенцов не обращает на этот вопрос никакого эмоционального внимания, проверяя телефон, где замечает сообщение от заказчика с адресом ресторана, где можно забрать деньги за убийство. коля часто задавал провокационные, странные вопросы, поэтому реагировать на это смущением или же возмущением толку никакого. — когда мы ещё были на первом курсе, — он усмехается. давно это было.       коля улыбается, сверкая глазами. он садится на матрасе ровнее и льнет к бетонной стене спиной. она сразу холодеет, по плечам проскакивают колющие мурашки. руслан бросает на него рассеянный взгляд из-под усталых век.       — у тебя научный интерес, или в кой-то веки ты не объебан?       — ты удивишься, но исключительно второе, — почти мурлычет юноша. — уже неделю чист.       руслан слабо усмехается, что больше похоже на усталый вздох, но его губы плывут в улыбке, когда он садится рядом с другом.       — трава не считается, — добавляет коля, а руслан закатывает глаза, потому что ему в самом деле плевать. будь он сегодня даже в одном из своих тревожных трипов — ему бы не мешало выебать его малоподвижное тело. это происходило не так часто, но бывало, когда коля забивался в угол, тяжело дыша и умоляя чтобы все закончилось царапал обои на стене, кусал губы до крови, иногда резал себе плечи, чтобы унять резкую паранойю, или когда валялся в отключке, такой тихий и безмятежный, словно мёртвый. руслану просто нравилось, когда железняк молчал. единственное, что он приемлит слышать из его рта — стоны.       руслан позволяет себе расположится между тонких ног, у основания бедер которых смялись шорты, делая их почти полностью обнаженными. теплая рука касается кожи, сжимает и уводит всё дальше от колена, всё ближе к задранным шортам цвета сырого асфальта.       он не стал мучить чувствительное основание бедер и задрал белую, растянутую, будто невесомую майку. непонятно, зачем парень её вообще носил, с таким же успехом он мог щеголять с обнаженным верхом. майка всё равно не скрывает старых шрамов. пальцы пересчитывают торчащие рёбра, не упуская ни одного. благо, это совсем несложно, ведь даже в спокойном состоянии тела они обвиты тонкой кожей, что облегает их крайне плотно.       тело николая стало до ужаса истощённым ещё до того, как он стал употреблять. парень вытянулся и стал с каждым годом всё больше походить на скелет, что нацепил чью-то кожу. домашние штаны держались лишь с помощью тазобедренных костей (которые являются одним из мест, вызывающих удовлетворение от касания и своевременную, тянущую боль); острые колени, плечи, локти — он сам по себе был угловатым, особенно, когда стали вычерчиваться скулы, отмечая желваки, и глубокие карие глаза, что из-за синяков под ними выглядели еще ярче.       руслан тянет майку, шипит оскорбления сквозь зубы, побуждая скинуть ненужную тряпку. ему, конечно, никогда не нравилось заниматься сексом полностью обнаженными — он всегда оставлял на себе толстовку или свободную футболку, как сейчас, да и партнера обычно призывал к тому же. просто ему это доставляло с родни эстетического удовольствия: задраная футболка-майка-рубашка, оголяющая живот, и припущеные к коленям штаны. для него было в этом что-то, какой-то шарм и недосказанность. но колю слишком тяжело не раздевать, не то что глазами — буквально тоже. руслана легко мог завести один лишь вид быстро движущейся груди, безмятежно раздвинутых ног (а он всегда был в коротких шортах!) или банально задравшаяся верхняя одежда, оголяющая торс.       — знаешь, — коля задыхается, говоря слова ещё медленнее, чем обычно, — после нескольких лет секса только под веществами или алкоголем, — он шумно сглатывает слюну, размыкая губы для громкого, опасно граничащего со стоном, выдоха, — в трезвом состоянии ощущения совсем другие. ты правда всегда чувствовал всё так отчетливо?       железняк наматывает на пальцы чужие неопрятно отросшие волосы, которые тот все никак не приведет в порядок, пока его шею одаривают тусклыми следами от укусов и хватают за подбородок, чтобы повернуть голову и открыть больше пространства для раздора. руслан, наверное, в тысячный раз проводит по нижним рёбрам, самым торчащим. большим пальцем давит, будто желая сломать, раскрошить их в одно касание, за один момент, и это щекочет кости изнутри слабым электрическим разрядом, а изрядно натянутая кожа передаёт лишь боль.       парень, прижатый к стене, беспокойно дышит, пытается чуть умерить пыл издаваемых звуков, ведь знает, как его другу сносит крышу от его открытых стонов. он издевается: дышит через нос и стискивает зубы. сегодня он может себя контролировать.       — да, представляешь, — саркастичный упрёк, куда же без него. — зато знаешь, как приятно иметь столь чувствительное и податливое тело.       коля хрипло хихикает, позволяет себе прикрыть глаза, когда шеи касаются руки, надавливает, почти вжимает в бетон, частично запрещая дышать.       — я сейчас ещё более восприимчивый, — последний сохранённый в легких кислород тратится на специальное подначивание другой стороны. — тебе так нравится покорность.       — разумеется, — тушенцов силит желание прямо сейчас разложить колю на его спальном месте и не церемониться, но так не интересно. он хоть и жутко устал, но несколько минут в душе отчасти привели в чувства и придали капельку сил.       руслан размерено меняет положение. он хочет поиграться: меняет их местами, вынуждая колю оседлать его бедра, стягивает с него шорты с бельём, прижимает близко, дышит в ключицы, пока руслана держат за волосы, не давая двигаться с места. он уже не уверен, кто сегодня ведёт.       коля пассивен и спокоен, слаб и поддавлив, дают — бери, бьют — беги, но иногда просыпается в нём дьявольский огонь, частица задора и пыла, которую рус видит так редко, что он правда мог бы однажды отдаться такому коле без доли сочувствия.       железняк заставляет смотреть на него, дернув волосы, а тот лукаво улыбается. до одури красиво. нужно заставить эту ехидную морду умолять, как ему нравится, чтобы коля стонал его имя, чтобы не думал ни о чем, кроме члена внутри себяб чтобы ластился и просил, чтобы был нуждающимся.       руслан не хочет уступать, поэтому его рука обхватывает полувставший член коли, что всё это время елозил по его футболке. касание ощущается как самый страшный сон николая, когда медленно и безучастно. ему не нравится, ему нужно сильнее, быстрее, чтобы чувствовать боль и руки повсюду. но руслан развлекается, ему весело смотреть за медленно утекающим из под своего же контроля колей, колей, которого пронизывает дрожь от пары движений ладони, колей, который отступил от собственной игры почти сразу.       старые укусы и синяки от засосов на колиной коже давно обесцветились, зажили, но губы целуют плечи, язык касается не так давно сделаных порезов, на которых ещё остался привкус крови. прошлые шрамы — рубцовые, выпирают белыми полосами на руках, они поперек длиные и безобразные, и руслан не может не трогать их, когда позволяет другу упасть к его рту для поцелуя. это быстрый, мокрый поцелуй приносящий больше боли, чем удовольствия: они кусают друг друга в этой страсти, сталкиваются зубами так, что трещит голова, а функция дыхания перестала воспринимать сигналы.       чужое громкое дыхание превращается в череду монотонных завываний скапливающихся в груди. слюна заставляет губы железняка сверкать, руслан слизывает это, кусая за подбородок, не уступая и идя дальше к шее. он кусает постоянно двигающийся кадык и область сонной артерии, кажется хорошей идеей прокусить её прямо сейчас и избавиться от множества проблем в жизни. он этого не делает, но след остается приличный. аркана зубов обрамляет вену. он бы дрочил на каждое увечье на теле друга оставленое им же.       без лишних слов руслан находит смазку между матрасом и стеной, где что только не валяется, словно чёрная дыра в казалось бы таком мелком и видном месте. коля сразу же приподнимает бедра, и в него входит холодный, смазаный палец, заставляя заскулить и скукожится. но коля хорошо растянут и это помогает поместить сразу второй до костяшек.       это неприятно, но это заставляет его чувствовать себя живым. движения внутри медленные, издевательские. кожа покрывается мурашками, организм выбрасывает адреналин, учащая сердцебиение. лучше бы руслан его связал, избил и трахнул быстро и без участия в его удовольствии, так было бы проще, чем терпеть эту мнимую нежность и вялость. да даже если бы мучительно убил, было бы лучше, он давно этого ждет от него.       руслан свободно двигает двумя пальцами слишком размерено, очень плавно, будто впервый раз, будто специально игнорируя чувствительное место, ведь знает колю вдоль и поперек, внутри и снаружи наизусть всего и полностью. он точно знает под каким углом и с какой силой надо действовать. железняк лишь дышит ему в губы, издавая жалобные звуки. стоны не заслужил. третий палец двигается не легко, но поддается, когда коля расслабляется после нескольких грубых движений. ему хватает, чтобы успокоить свою потребность на пару минут. это ощущается правильно.       тушенцов приспускает домашние шорты и доводит себя до твердости несколькими взмахами руки. пальцы исчезают из коли и вместо них вталкивается холод смазаного члена. пробирает до дрожи во всем теле, когда он легко скользит до половины, но этого мало. руслан лениво двигается, держа товарища одной рукой за бедро, а второй оглаживая поясницу и ребра и ходящую грудную клетку. он просто его трогает, и все же получает от коли тихий стон. он прекрасен, как и весь коля, совсем не подходит его внешности, но руслану это и нравится. ему нравится слушать стоны других людей, но когда это делает коля, внутри всё будоражит и кричит, полыхает и возбуждает. николай это знает и часто делает это намерено.       коля сам уже двигается, ему нужно сильнее, в его темпе, и в этом положении он может себе его задать. он уже не чувствует ног, но может провоцировать толчки и направлять к простате, которую руслан игнорирует, все это время просто проникая и наслаждаясь теплом внутри. но он справляется, насаживась до основания так, что выбивает все мысли из головы, все возмущения, все нравится-не нравится, ему просто стало хорошо. внутри распирает от чувства горячей плоти, член входит глубже, скованый этой комнатой мир взрывается, компелируя удовольствие в одной единственной точке, что отдаёт разрядом по телу, вызывая крупную дрожь. на глазах скапливаются слезы и руки сжимают чужие плечи в попытке не потерятся.       — руслан, боже, — дерганый выдох распаляет стон, и коля утыкается лбом в чужое плечо, трется лицом ближе к уху. принимающего кроет лучше галлюциногенов. он даже не слышит себя, он беспорядочно выдает стоны, которые отзываются экстазом в голове, передавая импульсы по телу руслана.       тушенцов начинает ускорять темп, поддаваясь ритму коли, но садисткая жилка требует замедлится, а то и вовсе остановится, когда коля весь дрожит и стонет громче. он держит его, не позволяя даже ерзать, и берёт член у основания в кольцо из пальцев. товарищ разочаровано стонет, дергается, но руслан сильнее его в несколько раз, и ему не составляет труда удерживать его на месте и вяло восстанавливать движение.       железняк уже тысячу раз пожалел, что вообще держался трезвым столь долгое время (по его меркам). было бы проще снова объебаться, а не терпеть издевательства в чистом виде. не сказать, что он не получает в коей-то мере удовольствие из-за контроля и физического превосходства, просто ему уже все равно — лишь бы кончить. тело чувствовительное, он ощущает каждый выдох на свою кожу, каждое невесомое прикосновение и даже эти осторожные толчки имеют вес. будь он под наркотиками, даже не заметил бы их. кажется, что ещё пара минут, и он упадет в обморок: в глазах темнеет, а воздуха критически не хватает. коля дрожит и умоляет. все как и хотел руслан.       рука на члене высвобождает его, пару раз вздрочнув. руслан ощущает на руке теплую сперму и видит, как железняк воскресает на глазах. он болезно стонет и корчится от смешанных, давно не испытываемых ощущений. его кроет.       ускорившись, руслан заканчивает следом и расслабляется, позволяя другу упасть на него, дабы отдышаться. приятное мелкое покалывание в теле гонит навязчивые мысли на дальнюю подкорку мозга. сейчас думается только о том, как поскорее лечь спать.       — ну и как тебе на трезвую? — спрашивает рус, когда коля уже поднимается с него и сразу принимается искать около матраса свои вещи.       — лучше бы ты трахал меня в отключке, честное слово, — он натягивает белье и возвращается обратно, — хоть избей в следующий раз, а то не интересно даже.       руслан цокает, тянет его за волосы и прижимает его спину к своей груди. вот всегда коля язвит и вечно чем-то недоволен. он смыкает руки на его торсе, умеющает голову на плече и игриво дует на темнеющие укусы.       — по твоим трясущимся рукам и не скажешь, что тебе не понравилось.       — ах, я этого и не говорил, — от трёт шею, по которой разнёсся рой мурашек.       хмыкнув, руслан валится на матрас и утягивает за собой железняка. им обоим не нравится спать вместе: слишком разный режим, нужно личное пространство, но можно же сделать исключение. у руслана уже нет сил даже разговаривать, не то что перейти на свою кровать в другой конец комнаты. будет надо — коля сам переляжет.       — я свет выключу и вернусь, — коля освобождается из его хватки и топает босыми ногами по линолеуму.       становится темно, а тепло чужого тела вощвращается, как и обещалось. он так же обнимает колю со спины и уже спокойно сопит ему в шею, предвещая планы на следующий день.