Twinkle, Twinkle, Little Star

      Чонсу кажется, что сегодняшний день — один из тех несчастливых, когда рушится и не получается вообще всё. Возможно, дело в том, что он встал этим утром не с той ноги, или ворона мимо пролетала, пока они ехали на концерт. Чонсу, не знает, честно слово, не знает, почему получилось так, как получилось.       Ведущий по обыкновению тянет — уловки шоу-бизнеса и всех конкурсов, в которых заранее не известен победитель. Эти затянутые секунды и молчание зала кажутся вечностью. Чонсу мелко потрясывает, он не может усидеть нормально на месте, и все сцепляет руки в замок на коленях, жуёт собственные губы, смотрит совсем в пол куда-то между мысков своей обуви, а мысли всё вертятся, крутятся в голове и никак не перестают жжужать.       Звуковая система была ужасной, так они ещё и пели под «минус» — выступление полностью провальное, скорее всего самое ужасное за всё время активности их группы.       Снова сжимает губы до побеления.       Чонсу не зря целых два года был трейни, варился в этой среде всевозможных историй про провалы айдолов и мгновенные последствия-расплаты за это. Он знает точно: хейт будет, и его не избежать.       До зуда хочется истерично зайти в твиттер, проверить все соцсети, включить прямой эфир с награждения на каком-нибудь канале, чтобы прочитать комментарии и найти те самые, которые польют грязью, скажут остающиеся плетью на сердце слова. Чонсу прочитает их все: каждый комментарий, каждое слово и смайлик с пальцем вниз. Прочитает, впитает в себя как губка, чтобы каждая буква выжглась на сетчатке глаза, крепко запечатлелась в памяти, а потом они прилетят, и он запрётся на два дня в комнате для практик, чтобы до него никто не мог достучаться. И там он будет практиковаться много, возможно, все два дня без сна, лишь бы добиться того, чтобы его голос никогда в жизни больше не дрогнул на выступлении, чтобы не выдал всей бури эмоций от явного волнения и почти животной паники, когда как маленькому хочется расплакаться.       А пока, когда ещё слишком рано для всего этого... Пока Чонсу нужен лишь один единственный человек на свете посреди этого душного концертного зала с тысячами надменных лиц — Джисок.       Джисок...       Джисок сидит не так и далеко всего в одном стуле, в одном Джуёне от него, но это кажется бесконечностью, когда хочется ближе, когда хочется чувствовать чужое тепло, мягкость тела и ощущение безопасности. Это так смешно: Джисок на полголовы ниже, но именно с ним можно спрятаться от всего мира и осуждения. Потому что у него всегда найдутся слова, от которых становится легче, потому что он неизменно говорит там, где бы Чонсу смолчал. И в этом всё его спасение, не дающее сложиться карточным домиком.       Чонсу сейчас просто желает побыстрее оказаться в номере отеля, смыть весь макияж, снять слишком открытую рубашку, расстёгнутую на лишнюю пуговицу. Он как школьник на занудном уроке: проверял бы время каждые пять минут, будь у него с собой часы, в надежде, что всё это поскорее закончится. Но он же знает, знает, что зря: награждения никогда не были быстрой частью, оно как минимум ещё на час. И уже, кажется, плевать, выиграли они или нет.       Они выигрывают.       Ведущий объявляет их группу, и другие исполнители тут же уважительно встают, раздаются хлопки со всех сторон.       Чонсу ждёт, что вот сейчас булькающая радость подступит к горлу, заполонит всё его естество, разорвётся фейерверком в сознании, но... Ничего не происходит. Приятно, однако осадок тянет, не даёт насладиться лаврами.       Он встаёт со своего места скорее на автомате, просто заслышав название их бэнда и аплодисменты. Следом поднимаются и остальные, и они продвигаются к микрофонам для речи. Будет забавно, если эти микрофоны тоже не работают.       Чонсу оглушён, но годы тренировок дают своё, и вот он уже натягивает улыбку, чуть щуря для правдоподобности глаза и махая аплодирующим, но в глубине души знает: улыбка мёртвая, и уличится в своей неправдоподобности тут же, если кто-то запечатлеет их на фото своего новомодного айфона вблизи. Запечатлеет, а потом приблизит фотографию, всмотрится в натянутые уголки губ, в глаза Чонсу и поймёт, что они лгут.       Микрофоны, слава богу, оказываются рабочие и даже не шипят, когда Гониль произносит свою длинную благодарственную речь. На самом деле, Чонсу думает, что лучше бы он ничего не говорил, что лучше бы просто смолчал.       Держать награду неприятно, она будто намеренно лежит неудобным весом в ладонях, холодит их камнем и металлом ещё больше, так что пробивает на дрожь — от движений Чонсу становится неожиданно холодно: концертные залы редко хорошо обогреваются зимой.       Джуён не может мирно стоять на месте рядом, и всё как-то беспокойно улыбается, делает милые жесты для зрителей руками, постоянно поправляет волосы и шутит какие-то шутки с Чонсу, но Чонсу его не слышит и просто улыбается, кивая. Спустя пару минут речи Гониля, которая кажется невообразимой долгой, их наконец отпускают со сцены после ещё одной волны аплодисментов. Чонсу сжимает губы, вновь вчитываясь в надпись на награде и думает, что надо сделать фото для Bubble и, возможно, в очередной раз написать, как он любит их фанатов. По ощущениям сил на это не будет, и придёт сделать пост утром.       А сейчас нужен глоток свежего воздуха, нужен Джисок, и Чонсу на самом деле мало помогут все бесчисленные слова Гониля, которые он обязательно скажет им после окончания награждения по пути в отель. Гониль не плох, он правда старается их поддерживать и успокаивать, предотвращать ссоры в общежитии, но его присутствия и поддержки катастрофически никогда не хватало, чтобы успокоить неврозность Чонсу. А Джисока хватало.       Чонсу досиживает нервно следующие полчаса, подёргивая ногой и ковыряя заусенец на большом пальце. Они тихо переговариваются на своих местах, передают из рук в руки награду, и металл греется от тепла их ладоней. По цепочке награду почему-то возвращают обратно Чонсу, и он едва сдерживает желание вышвырнуть её, сломать, погнуть фигурку из железа. Она кажется незаслуженной и отвратительной одновременно, и думается, лучше бы они вообще не участвовали в этом награждении.       После награждения они делают пару совместных фоток с наградой для Bubble, где корчат счастливые и немного дурацкие лица, и на каждой Чонсу неосознанно цепляется за Джисока. Джисок не возражает и вообще всё понимает, но они почти не разговаривают, только перебрасываются несколькими словами в вялом потоке общего разговора.       На улице обдаёт ветром и неожиданной прохладой. На самом деле не так уж и холодно, но после тридцати градусов в тени, двадцать с чем-то ощущаются зябко. Чонсу быстро ныряет в салон машины. Темно. Теснится рядом с Джуёном, который острым локтём случайно тыкает ему под рёбра и хрипловато извиняется. Чонсу дёргается от этого хрипа как от тока — Джуён сорвал голос. Этого можно было ожидать, после того, как Чонсу чуть не оглох от его крика во время выступления, но всё равно нехорошо. Джуёна надо срочно отдавать в руки Гониля, Сынмина и их менеджера, чтобы они привели его голос в нормальное состояние какими-нибудь сиропами, настойками или народными средствами.       По дороге в отель Джуён ещё хочет что-то сказать, но все на него шикают. Не нужно, чтобы он окончательно довёл свои голосовые связки. Снова воцаряется тяжёлое молчание, и Гониль тоже подавлен, но всё равно пытается приободрить их, говоря, что всё в порядке. Они же в конце концов выиграли. Вот только мало кому нужна такая победа.       В номере отеля Чонсу быстро скидывает с себя всю концертную одежду, аккуратно складывая на прикроватной тумбочке, и идёт в душ. Там он смывает весь макияж и ещё минут десять просто стоит под горячей водой, кипяток струится по плечам, скатывается по спине и груди и опадает каплями. Кто-то стучится и Чонсу выключает воду, спрашивая кто там. Это менеджер. Он забирает одежду с концерта и говорит, чтобы Чонсу больше не перенапрягал голосовые связки и вообще не говорил желательно сегодня. Чонсу угукает и снова включает душ, чтобы теперь нормально промыть голову от всего фиксирующего лака на волосах.       Уже в пижаме пытается рассмотреть себя в зеркале, но то полностью запотело, как и всё в ванной. В душном Бангкоке ему почему-то до сих пор прохладно, и Чонсу сушит волосы феном, заодно греясь под горячим напором воздуха. Пишет Сынмину, чтобы тот скинул селфи, которые на его телефоне сделал Чонсу (потому что очевидно Сынмин недавно купил себе телефон с хорошей фронтальной камерой). Время почти доходит полуночи, Джуёна, с которым он делит номер, нет, но его вещи вывалены на постель: видимо он уже успел зайти и переодеться, а потом ушёл к Сынмину и Гонилю лечить своё несчастное горло и получать утешение. Ему это сейчас нужно больше всех из них, и Чонсу бы и сам присоединился к этому мероприятию, но менеджер запретил много разговаривать.       Приходит сообщение от Bubble Джисока, на который Чонсу тайно подписан (не то, чтобы он всеми силами пытается утаить этот факт, который никого не интересует, кроме самого Джисока, ведь тогда это будет ещё одним поводом для его мягких неожиданных подшучиваний во время разговора).       Джисок пишет:       «Я люблю вас»       И десятки сообщений под этим постом взрываются ответной любовью к нему, восхищением. Чонсу закусывает губу, моргнув: ему неприятно. В груди ощущается ревность, и это очень глупо — ревновать Джисока к фанатам, с которыми он даже не знаком лично, но Чонсу всё равно получает ещё один удар по своему эмоциональному состоянию сегодня. Он откладывает телефон и вытыкает из розетки фен, аккуратно складывая его в полупустой чемодан: на этот раз он брал вещей гораздо меньше, они тут всего на пару дней.       В дверь стучатся.       Чонсу думает, что это снова менеджер — Джуён бы вошёл без стука — поэтому говорит, что можно войти, осекаясь: нужно беречь голосовые связки, даже если ему повезло не повредить их, хотя бы ради спокойствия менеджера и Гониля.       Скрипит дверь, и Чонсу оборачивается на вошедшего, шумно выдыхая. Это Джисок.       Джисок.       Он подскакивает с кровати, делает к нему несколько шагов и почти падает в объятия, трещит по швам, наконец не сдерживаясь, и разваливается. Чонсу откровенно плохо, и рядом с Джисоком не надо мужаться и скрывать этого. Если перед другими членами их бэнда Чонсу старался бы всеми силами не показывать насколько всё ужасно, чтобы не уронить общее подавленное настроение ниже плинтуса, то перед Джисоком такая игра не строила свеч — он видел почти каждого из них насквозь.       Поэтому на запрет менеджера много разговаривать тут же становиться плевать:       — Это был кошмар, — выдыхает в чужое плечо и чувствует влагу на волосах Джисока, лёгкую испарину на коже: тот совсем недавно был в душе, и от него пахнет каким-то сладким кондиционером.       — Я знаю, — Джисок чуть остраняется от Чонсу и тянется одной рукой, чтобы закрыть дверь в номер. А потом вновь обнимает, тычется носом в волосы Чонсу, поглаживает извечно холодными пальцами по спине, обрисовывает выступающие позвонки на затылке и ниже — сквозь футболку.       Воспоминания начинают резко накатывать на Чонсу снова, неприятной пульсацией, волнами болезненной рези в груди и голове. Он шмыгает носом, и чувствует, как по щекам начинают течь слёзы. Голос звучит невнятно и разбито, но он знает, что Джисок всё поймёт:       — Я так запаниковал на сцене, когда услышал, что микрофон начал плохо работать. А... А у меня ещё голос начал дрожать и... — Чонсу не сдерживается и всхлипывает: голову его сдавливает тугой, сжимающийся обруч, воспоминания на перемотки прокручивают каждую секунду этого несчастного выступления, на котором он так облажался, и от этого хуже всего. — У меня дрожит голос, микрофон работает через раз, а надо брать высокую ноту, понимаешь? Я пою, а он на середине выключается... И я... Я... — голос Чонсу заикается, размывается слезами, он сильнее вцепляется в плечи Джисока. — Пришлось почти орать. Я думал, что горло сорву на некоторых моментах. Джуён же сорвал... — воздуха категорически не хватает, и наконец Чонсу произносит самое главное в слух: — Мне так плохо...       — Не напрягай связки, просто поплачь, — Джисок говорит негромко, чуть со срывом, и от этого ещё больней. Он утешающе продолжает поглаживать Чонсу по спине и маленькими шажками утягивает вглубь комнаты на кровать. Они падают на мягкие простыни, Чонсу пытается проморгаться и хоть немного начать дышать, поджимая под себя ноги, когда Джисок накрывает их тонким одеялом с головой. Темно и тихо, и в этом молчании Чонсу слишком громко всхлипывает, чувствуя как одеяло легко оседает на голове, и становится немного душно, но вылазить из маленького укрытия не хочется. Он пытается утереть слёзы, прекратить наконец плакать и отогнать все плохие мысли, но те не уходят и всё настойчиво липнут. А Джисок нисколько не помогает, в темноте одеяла подсаживаясь ближе, простыни шуршат под его движениями, когда он мягко цепляется за запястья Чонсу, отнимая ладони от лица и касаясь губами мокрых щёк, лба, висков едва-едва. И Чонсу от этого утешения ещё больше выламывает, кажется, что он точно не заслуживает Джисока, шепчущего ему не винить себя, уверяющего, что вся проблема была только в звуковой системе, и они справились отлично в такой ситуации. На самом деле, он говорит ещё много чего, но все слова зависают на грани сознания лишь едва, ласкаясь больше приятным успокаивающим шёпотом. И только Чонсу затихает, как его окатывает новой волной яда на сердце, заставляет захлёбываться:       — Мне было страшно.       — Мне тоже, — Джисок обнимает его за шею, прижимая ближе, и от него теперь пахнет не только сладковатым кондиционером после душа, но и солью слёз, пижамная футболка на плечах влажная. Вся боль, страх и гниющие чувства выходят болезненными нарывами, заставляя содрогаться, жаться ближе, и когда всё наконец заканчивается, остаётся только зияющая кровоточающая рана в груди и сам Чонсу, обессиленный и заплаканный. Джисок подталкивает его улечься на спину, когда они наконец стаскивают с себя одеяло, чтобы чтобы вдохнуть свежего воздуха. Свет от лампы светит неожиданно ярко и режет глаза, слёзы блеском на щеках, выдают их, поэтому Джисок встаёт, чтобы щёлкнуть выключателем, окончательно погрузить комнату в ночь, и возвращается обратно. Чонсу тут же ловит его руками-ногами, прижимает к себе ближе, обхватывает чужое лицо ладонями и заглядывает в него.       Глаза Джисока сияют даже так, в темноте, кажется впитав в себя весь свет и пару звёзд с космоса. Полоска света от рекламной вывески со здания напротив сквозь окна ложится цветными полосами на постель и часть лица Джисока, на пряди его тёмных волос. Чужие щёки тоже поблескивают, и Чонсу выдыхает, стирая осторожно большим пальцем с них влагу. Джисок моргает, а потом вновь смотрит на Чонсу так нежно-решительно, будто готов положить всего себя на его благо, попытаться оградить от любого несчастья в мире. Чонсу очень ценит Джисока, подбираясь ближе и целуя его лицо, промакивая пересохшими губами мокрую соль, касаясь нежно кончика носа, века, подбородка, изгиба челюсти, ощущает чужую внутреннюю дрожь, пока не вбирает наконец чужие губы в поцелуе. Джисок выдыхает и расслабляется, сдуваясь как воздушный шарик: руки его на затылке Чонсу расслабляются, начиная неосознанно поглаживать короткие волоски.       На смену слезам и опустошению приходит любовь, наполняя их тела нежно, неторопливо, но до самых краёв. Она начинает плескаться где-то внутри при виде лица напротив, при малейшем касании, взгляде, отогревает изнутри жарким зимним обогревателем. Они оба вымотаны, в голове почти ни одной мысли, но наконец спустя время приходят слова. Они наполняют собой лёгкие, вырываясь при следующем вздохе:       — Я тебя люблю. Очень, — Чонсу трудно говорить такие слова, потому что они особенные, потому что такое не скажешь просто так. И он говорит их Джисоку, хотя язык еле ворочается, а нос заложен, внутри всё мечется, вспыхивает и потухает.       Джисок счастливо щурится и подсвечивается изнутри, свет из окна ложится на изгибы его нежной улыбки, и он ловит ладонь Чонсу, переплетая их пальцы. Его ладонь уже гораздо теплее, чем раньше, но Чонсу всё равно обхватывает её двумя руками, пытаясь согреть.       — Я тебя тоже люблю, Чонсу. И не загоняйся из-за этого выступления, мы не виноваты, хорошо? — Джисоку слова любви даются легче, но вот Чонсу они простреливают каждый раз как в первый пропуском удара сердца, а потом теплом, растекающимся по каждой клеточке тела и сгустком сладости внутри.       — Поспишь сегодня со мной? — просит Чонсу и целует улыбающегося Джисока, когда тот соглашается. Это медленно и лениво, когда усталость накатывает волнами, ласкает сознание и отягощает конечности. Чонсу наконец-то впервые после концерта спокойно, когда он ощущает рядом чужое тепло и приторность кондиционера для волос. — Хочу спать, — зевает, а потом вспоминает про одну вещь. Джисок немного озадаченно смотрит, как Чонсу привстаёт с постели, подхватывая телефон с прикроватной тумбы. Время уже перевалило за час ночи. Он набирает небольшой пост в Bubble, в котором пишет: «И я люблю вас ещё больше сегодня», прежде чем поудобнее сползти головой на подушку. Палец подрагивает и в голове на секунду мелькает мысль зайти в твиттер и набрать в хэштегах название их бэнда, чтобы узнать последние новости, но Джисок раньше забирает телефон из его рук, и что-то быстро печатает. А когда возвращает Чонсу телефон обратно, то на нём стоит блокировка.       — Спи, потом угадаешь пароль, — Джисок весело щурится, подхватив с кровати Джуёна подушку и уложив щёку на неё: понятно уже, что Джуён не будет сегодня ночевать в своём номере, и скорее всего посапывает либо у Гониля с Сынмином, либо у Хёнджуна.       Чонсу немного морщится, но телефон откладывает: он знает, что Джисок так хочет оградить его ото всех новостей, которые сам скорее всего успел прочитать.       Он укладывается поудобнее, обнимая Джисока за талию и уткнувшись ему лицом куда-то в рёбра. Сам же Джисок ворочается с минуту, а после затихает, мягко перебирая пряди волос Чонсу, грудь его медленно вздымается и опускается при дыхании. А потом раздаётся мягкий голос Джисока, напевающий детскую колыбельную:       — Twinkle, twinkle, little star. — Чонсу улыбается: это так по-детски, но в то же время изнутри клубами поднимаются нежные чувства, взывая к глубинным воспоминаниям, когда мама перед сном пела ему ту же колыбельную. — When the nothing shines upon, then you show your little light, — Джисок смешливо фыркает, когда Чонсу, прикрыв глаза, улыбается и несильно щипает его за бок. Он заканчивает полушёпотом: —Twinkle, twinkle, all the night.       Сознание расслабляется, и последняя строчка цепляется за разум едва-едва. Чонсу проваливается в сон, и последнее, что он чувствует: человеческое тепло под щекой, чужую руку, приобнимающую его за плечи, и то, как Джисок тычется ему в волосы, легко целуя в макушку.       И Чонсу засыпает с мыслью о том,       что, возможно, и не стоило так переживать.