Те, кто знают...

Миссис Лиф немного удивилась, когда француз-лакей внезапно и скоропалительно был уволен. Она никогда не замечала за ним ничего дурного и даже рискнула сказать об этом молодому хозяину. Но тот только покачал головой, изящно и непреклонно, и сказал: - Я все решил. Виктор больше не будет у меня служить. Выдайте ему жалованье и хорошие рекомендации. Можете присовокупить небольшой подарок от моего имени – за добросовестную службу. В пределах пятидесяти фунтов. Миссис Лиф сочувственно выспрашивала Виктора, есть ли у него хоть какие сбережения и вообще что он собирается делать. - Я имею сбережения, они небольшого размера, - отвечал Виктор, который так до конца и не выучил английский, тем более что хозяину нравился его акцент. – Но я радуюсь, что я имею право покинуть этот дом. Я радуюсь этому очень. Миссис Лиф удивилась донельзя. - Когда месье прикажет вам отдать ему ключ от комнаты для уроков… - Классной комнаты. - Oui, классной комнаты. Тогда сохраните другой ключ для себя. Заходите в комнату, когда месье отсутствует в доме. И смотрите. Тогда вы увидите то, что видел я. - А что вы увидели? – проговорила миссис Лиф. Виктор облизнул губы, нервно вздохнул и торопливо заговорил, понизив голос, путаясь в артиклях и глаголах. Он поведал все, что увидел за эти четыре месяца, и добавил: - Если я не делаю ошибку, то лучше всего уходить отсюда. Лучше всего быть далеко от этого человека. Миссис Лиф выслушала с удивлением и волей-неволей решила, что Виктор слегка не в себе, оттого, верно, хозяин его и увольняет. И все же решилась проверить раз или два. *** В прошлом месяце щеки были круглее – и никаких кругов и мешков под глазами. Но мисс Лиф еще сомневалась. Она тихонько привела в классную комнату кухарку и кучера и подняла роскошное покрывало. - Что-то хозяин тут совсем на себя не похож, - сказал тогда кучер Вестон. – Вид у него как с похмелья. - Через месяц еще придем, - шепнула миссис Лиф и аккуратно задрапировала картину в прежнем виде. Через месяц выражение лица на портрете изменилось: оно стало более чувственным и наглым. Господин надменно и хищно усмехался, а глаза у него совсем замаслились, и это портило красивое лицо. И эту перемену заметили все. Через полгода лицо окончательно утратило нежный цвет, стало нездоровым и землистым. Через год стали видны первые морщинки. Через полгода губы портрета обсыпало мелкими язвочками. Через год господин вернулся из путешествия и приказал уволить Пэг. - Но что она сделала? – изумилась миссис Лиф. – Она всегда была очень порядочной девушкой и хорошо работала. - Она заходила в классную комнату, хотя я это запретил. - Но мистер Дориан, нужно же убрать пыль. - Не нужно. Пусть все остается так, как есть. Я забираю ключ у вас. Впредь туда могу входить только я. И любой, кто нарушит приказ, будет сурово наказан. Миссис Лиф подчинилась. Было в его голосе что-то, что заставляло поверить в угрозу. Потом, когда господин уехал в Италию, она снова поднялась в классную и припасенным ключом, о котором никому не стоило знать, отворила дверь. Сыпи на портрете стало больше, в этом не было никаких сомнений. Миссис Лиф сама в молодости немного рисовала – помогала молодой барышне, у которой была в камеристках и наперсницах. Теперь она совершенно точно знала – картину никто не поправлял. А время шло. Хозяин теперь никого не допускал в классную, а поднимался туда один и выходил со странным лицом, будто напившийся крепкого вина. Под лестницей тревожным ветерком пролетали слова: - Любуется своими грехами. Если бы миссис Лиф одна хранила такую тайну, она бы сошла с ума от мучительной тревоги, но у нее было с кем ее разделить – с прочими домочадцами. А еще она доверилась своей старой подруге, служившей у соседей, и ее кузине, и сестре покойного мужа. Другие тоже молчали, открыв тайну лишь самым надежным людям. Те хранили безмолвие точно так же. По Лондону полетела молва: «Грей – страшный грешник. Грей продал душу дьяволу за юное и красивое лицо. Грей одержим». Слуги говорили об этом, но только между собой, пряча свою тайну от господ. Если бы через них секрет дошел до хозяина, как знать, что бы он сделал… хорошо если бы просто убил. Но тайна все же дошла до него, только совсем в ином виде. Хозяин услышал их и пришел в восторг. - Они говорят, - разглагольствовал он, - говорят, что я на самом деле дьявол во плоти, что я занимаюсь алхимией, чтобы сохранить свою красоту, что я пью кровь юных дев и умываюсь мылом из жира нерожденных младенцев. Какие смешные люди! Какие смешные! Он говорил это и хохотал, но глаза оставались холодными и ясными, как небо в морозный денек. Они жадно следили за лицом лакея или другого слуги, в присутствии которого все это говорилось, и кто бы ни внимал этим словам, его сердце сжималось от страха. Время шло. Иные слуги не выдерживали и покидали дом, подыскав место получше – не с более высоким жалованьем и не в более респектабельном семействе, а там, где не было страшных тайн. Миссис Лиф оставалась. Она не могла бросить того, кого знала милым, ласковым мальчиком с ангельским личиком. И который оставался ангелом во плоти, становясь демоном в душе. Она не могла ему помочь, как не могла бы, если что, и помешать, но ей хотелось быть рядом. *** Однажды засыпающий дом потряс страшный крик. Это был крик боли и смерти, ужаса и ненависти. - Дьявол пришел забрать свое! – проговорила миссис Лиф, уже старушка. – Ах, неужели, неужели я дожила до такого ужаса! - Может быть, ничего страшного, - промолвил дворецкий Фрэнсис. Но тишина после крика стала такой тяжелой, что не было сомнений – страшное произошло. Дверь не удалось взломать, пришлось пробраться в классную через балкон. На стене висел портрет – чарующе красивый, как в тот день, когда его принесли впервые. На полу лежал мертвец – Фрэнсис прошел мимо, не взглянув на него, и отомкнул дверь. Слуги входили один за другим. Осмелевший вместе со всеми, Фрэнсис все же посмотрел на лицо трупа, увядшее, старое, гадкое. Это лицо сильно переменилось, с тех пор как он видел его года три назад – хозяин стал тревожнее и бдительнее, и слуги больше не решались входить в классную без его дозволения. И все же они его узнали. - Что мы скажем? – спросил он. – Это, без сомнения, хозяин. - Мы скажем, что узнали его по перстням, - прошептала миссис Лиф, которая поставила на стол свечи. - А лицо? Все знают, что он был красив и необыкновенно моложав. - Мы скажем, - начал один лакей, - что он пользовался сложными притираниями по восточному рецепту. - И не выдавал никому их секрета, он делал их сам, - прошелестела одна из горничных. - Верно, хорошо. Здесь все старшие слуги? – Фрэнсис оглядел комнату. – Все. Этого и держитесь. И не болтайте много. Говорите, что он пользовался какими-то притираниями, которые готовил сам. Больше ничего. - А что же произошло с портретом? – голос миссис Лиф дрогнул. – И что с ним делать? - Лучше бы ничего, - ответил Фрэнсис. – И лучше бы нам всем уйти отсюда. Нам надо забыть обо всем, как можно скорее забыть. Он стиснул в руках свечу и с каменным лицом, озаренным пляшущим светом, вышел из комнаты. Остальные цепочкой потянулись за ним, и не было ни одного, кто шел бы твердой походкой.