– Ой, да ты выздоравливаешь!

16:21 Перед зеркалом в летнем, пепельного оттенка костюме, поправляя незамысловатый макияж, красовалась Павлова Ирина Алексеевна. Её лицо деликатно обрамляли белокурые волосы, а нежную кожу тронул лёгкий южный загар. Она наконец-то выглядела отдохнувшей, невзирая на мелкую дисгармонию отпуска в виде кучи детей, обезумевшей соседки, назойливого Гамлета, периодического отсутствия горячей воды в номере, скандального похода в стоматологию... Важно одно: ей всё же удалось на время предать забвению постыдный и гнусный поступок самого родного человека — сына; сепарироваться от места, к которому приросло всё её существо, — отделения неотложной хирургии НИИ им. Склифосовского. С последним, правда, не до конца, поскольку значимая часть коллектива была раскидана по сочинскому пляжу. И так вышло, что сегодняшний вечер она проведёт на празднике жизни одного из коллег. Разглядывая себя в трюмо, Ирина видела счастливую, а самое главное — любимую и любящую женщину. И как же хотелось продлить это мгновение… Даже несмотря на то, что ей придётся отлучиться от виновника её прекрасного душевного состояния. — Какая же ты у меня красивая, — едва слышно произнёс истерзанный зубной болью Геннадий Ильич. Мужчина лежал на боку, подсунув под щёку ладонь, и, к своей радости, отвлёкся от навалившегося недуга. Ирина стояла к нему спиной, но он видел её отражение. Кривицкий смотрел на женщину в свойственной ему манере: глубоко, трепетно, ласково. Казалось бы, так способен смотреть влюблённый мальчишка, но никак не статный взрослый мужчина. Однако ему совсем не стыдно быть таким. Таким влюблённым. Таким мальчишкой. Не стыдно быть нежным и заботливым рядом с ней. Ни капли не стыдно представлять, что лишь ему позволено целовать шрамы — последствия переломного, а затем очень значимого момента их жизни. Ирина привыкла к внезапным комплиментам от мужа и порой складывалось впечатление, что игнорировала их. Но нет. Ей всегда до чёртиков приятно чувствовать его взгляд; осознавать, что в таком возрасте ей допустимо быть девочкой, солнцем, милой. Она старательно собирала каждое его признание, каждое трогательное слово, чтобы потом подобрать секунду и осчастливить Гену, подарив ему пылкий и драгоценный знак любви. — Ген, может, я всё-таки с тобой останусь? — обеспокоенно посмотрела Ирина на мужа. — Нет, Ириш! Иди, развейся, отдохни... Ты и так намучилась со мной, — пробубнил мужчина, — а я обезболивающее выпью и постараюсь уснуть. — Да уж, с такой кучей детей отдохнёшь... Павлова тут же вспомнила встречу у Пастуховых, — как она, облитая соком, с жутким звоном в ушах, пугалась внезапной хватки за ноги цепких ручонок шумной ребятни, ползающей под столом. Но, признаться честно, этому она была рада. Ведь, как показала жизнь, чувствовать прикосновения, пусть даже столь нежелательные, — это одна из составляющих счастья. Тогда же Ирина невзначай ловила себя на мысли, что её внучка совсем не такая. Не такая несносная, не такая неугомонная. Хотя откуда ей это знать?.. — Ну а чего ты будешь тут со мной лежать... Смотреть, как я умираю от зубной боли? — продолжал скулить Кривицкий, тем самым вернув Ирину к реальности. — Ну какой ты дурак у меня! — закатив глаза, выпалила женщина. — Иди, милая, иди! Не переживай! Ребятам привет передавай, Брагина поздравь от меня тоже. Найдёшь, что ему пожелать. — А чего ты выгоняешь меня? Лиловую что ли позвал? — Не смешно, — простонал Кривицкий. — Ты там от Гамлета своего подальше держись. Узнаю — буду очень злой. А когда я злой, мне дьявол брат! Моя душа, недугом корчась, несется рысью, прямо в ад! — вдруг вспомнил Геннадий Ильич недавно попавшееся стихотворение. — Гена-Гена... Ты только выпей обязательно таблетки, ладно? Я ненадолго! Если что, звони! — Ирина поцеловала в плечо мужа и вышла из комнаты. 18:06 Праздничный вечер набирал обороты. Непринужденная уютная атмосфера располагала и в перерывах между весёлой болтовнёй, наполненной смехом, один за другим лились душевные тосты, каждый желал преподнести для Олега тёплые поздравления. Семья, коллеги и по совместительству друзья, — никто не скупился на добрые и важные напутствия. Брагин — человек специфический, порой противоречивый, чересчур доблестный, иногда сначала делающий, а только потом думающий. Но он искренний, а, значит, честный, — а честности в наши дни явно не хватает. Павловой тоже было что пожелать имениннику. Но в присутствии соратников она обошлась банальными словами. — Здоровья Вам... Тебе, Олег Михайлович! Не растрачивай силы и время на пустяки. Береги семью и себя! Ну и начальство не подводи! Геннадий Ильич присоединяется и передаёт пламенный привет. — Ирина подняла бокал, призывая сослуживцев выпить за виновника торжества. Между Брагиным и Павловой существовала особенная связь, включающая недопонимание, ссоры, разногласия, напряжение, но в трудных жизненных ситуациях они не отвернулись друг от друга. Сложился нетривиальный приятельский союз, в котором наверняка встретится ещё немало размолвок, но, подбрасывая монетку, обязательно будет выпадать орёл. Потому что они загадали. 19:00 Песни, командные развлечения, ощущение сплочённости, праздника и отрешенности от проблем — всё это прекрасно и как никогда положительно влияло на настроение. Даже наличие детей уже не так отягощало обстановку, поскольку выделенное для них игровое место было лучшим решением, а добросовестная Таня прекрасно совмещала отдых и присмотр за цветами жизни. Но Ирина Алексеевна не до конца наслаждалась этим чувством лёгкости, спокойствия и свободы. Пока коллеги безудержно ликовали и всей душой отдавались веселью, она заприметила для себя укромный живой уголок. Рыбки, черепашки, маленький водопад, необычные растения. Такие места предусмотрены для того, чтобы перевести дух, сбросить лишние эмоции, отклониться от шума и расслабиться. Конечно, повода переводить дух и сбрасывать эмоции не было. Однако живописные виды очень привлекли женщину и, прихватив с собой игристого, Павлова поспешила уединиться. Облокотившись о колонну, за которой были спрятаны вдохновляющие природные изыски, она вращала в руках бокал и с упоением разглядывала своё обручальное кольцо. Эта тоненькая золотая ниточка, обведенная вокруг пальца, утешала, вселяла надежду и сияла так, словно на руку упала звезда. Её путеводная звезда. Думала ли она об этом в первом браке? Вряд ли. Решив, что пора заканчивать мучиться и своим видом привлекать ненужное внимание гостей, Павлова собралась сообщить имениннику, что ей пора откланяться. Всё же её неведомой силой тянуло к мужу. В конце концов сама обещала и в горе, и в радости. Развернувшись вполоборота с целью покинуть свою недолгую обитель и найти Олега, она сразу же поймала его пристальный взгляд. Разумеется, он понимал и принимал сегодняшнее беспокойство своей начальницы и даже не думал таить обиду, если бы она и вовсе не пришла на торжество. Но она пришла за двоих. — Олег Михайлович, пойду я, — с долей неловкости сказала Ирина. — Помощь нужна? — тотчас выпалил Брагин. — Нет-нет! Всё в порядке. Мы ещё одну клинику заприметили, завтра съездим, разузнаем всё, — Павлова на секунду запнулась. — Геннадий Ильич очень извинялся, что не смог прийти. Просил передать поздравления. Ему есть за что тебя благодарить!.. — Я понял! Спасибо, что пришли! Геннадию Ильичу привет. Не болейте! — улыбнувшись сказал Олег и всем своим видом показал Ирине, что, ни о чём не думая, она может отправляться к супругу. 19:46 Стараясь крайне аккуратно открыть дверь номера и никоем образом не потревожить чуткий сон мужа, в её представлении лежавшего в болезненном состоянии на кровати, Ирина Алексеевна практически бесшумно проворачивала ключ в замке. Ей молниеносно представилось, что она пытается незаконно проникнуть в чужое жилище и тот, кто её ненароком увидит, вправе вызвать полицию, потому как ситуация выглядела довольно странно. Но то, что она застала, открыв эту несчастную дверь, отразилось на её лице тенью лёгкого удивления и мигом стёрло всё, что она воображала за секунду до этого. Благоверный Павловой при полном параде собирался покинуть их гнёздышко в неизвестном направлении. Не дав оправиться от весьма неожиданной картины, Геннадий немного растерянно задал вполне логичный вопрос: — О, а что, праздник уже закончился? — Да нет, просто как-то к тебе потянуло, — ответила женщина, всё ещё пребывая в небольшом оцепенении. — А ты-то куда собрался? — не дожидаясь ответа, — Лиловую снова пауки атаковали? Ирина стала приходить в себя. Ей было очень интересно, куда снарядился любимый. — Ну что ты опять начинаешь? Я просто не нашёл тонометр и решил сходить на разведку, проверить, не измеряешь ли ты там какому-нибудь Гамлету давление. Оба засмеялись, всецело окунаясь в уже такое разомлевшее, раскрепощённое состояние. Неожиданно мужчина снова сделался серьёзным. — Нет, ну а что, — продолжил Геннадий, — я тебя отпустил одну, такую соблазнительно-красивую… Конечно, меня одолевают тревожные мысли, вдруг ты нового сердечника себе нашла. Недолго думая, Кривицкий дал волю внезапно возникшему игривому настроению и начал приближаться к Ирине, обнимая её за талию и прижимая к стене. — Гена-а-а… Ну прекрати! Я дверь не закрыла, — сквозь смех и смущение парировала Павлова. — Пусть заходят и завидуют! Женщина прижалась к широкой мужской груди и моментально почувствовала обволакивающее тепло; безмятежность волной разливалась по телу, заставляя расслабиться и глубоко вздохнуть. Как же хорошо… Простояв так несколько минут, Геннадий Ильич нехотя прервал сложившуюся идиллию. — Любимая, а пойдём погуляем? Погода изумительная! Чего вечеру пропадать?! — Ты каких тут таблеток наелся, пока меня не было? Таким живчиком стал, — не разрывая объятия, иронизировала Ира. — Пойдём. Только ненадолго и ты будешь молчать, чтобы не дай бог воздух холодный не попал. — Ой, не занудствуй, — улыбается и оставляет невесомый поцелуй в её волосах. Ирине бесконечно приятна эта манипуляция мужа. Принимая именно его ласку, заботу, прикосновения, — она вмиг ощущала себя желанной, необходимой, будто и не было этой пропасти глубиной в тридцать с лишним лет, будто он всю жизнь крепко обнимал её, пряча от всех ударов судьбы. — Махнём на Центральную набережную? — спросил Геннадий, взглянув на жену. — Ну, давай… Народу там, конечно, тьма, — вздыхая и покидая тёплый плен мужских рук, ответила Павлова. — Ну не всё ж нам по пещерам бродить, надо и в люди выйти. 20:55 Добравшись до главного променада города-курорта, супруги, взявшись за руки, полностью отдались открывшимся видам. Освещённые яркими фонарями аллеи, пленяющие взор фонтаны, оригинальные цветочные клумбы, — эти творения рук человека, бесспорно, восхищают. Мирно гуляющие люди являются неотъемлемой частью таких мест. А морской воздух… Он пьянит и дурманит разум, наполняет лёгкие, словно чудесный эликсир, после которого ты способен подняться в чёрное, как тушь, небо и дотронуться до Вселенной. Вечер действительно был чудесным, походившим на тихую гавань, куда прибывал корабль чувств после насыщенного и немного напряжённого дня. Геннадий и Ирина молча шли вдоль моря, иногда обращая внимание на рекламы, зазывающие что-то купить. Если смотреть вдаль, то эти таблоиды напоминали звёзды, которые горят, потому что это кому-нибудь нужно… И сейчас они зажглись для них, освещая сгустившийся сумрак и сопровождая пару, чтобы дать им возможность ощутить контраст между светом и тьмой и поприветствовать колдунью-ночь. Ещё большую романтику этому вечеру придавала музыка, доносившаяся из колонок, расположенных по всему периметру набережной. Надо сказать, что у человека, подбиравшего композиции, был потрясающий музыкальный вкус. Всё ещё безмолвно, оторвавшись на несколько шагов от мужа, Ирина Алексеевна подошла к причалу и стала созерцать очарование моря, которое заключалось в некой тайне, хранившейся в его пространствах. Лёгкий бриз бережно гладил её волосы, фривольно развевая их в воздухе. Погрузившись в свои размышления, женщина смотрела на волны, которые старались перегнать друг друга, чтобы достигнуть невидимой цели, а потом разбивались о колючие камни, и тысячи брызг взмывали в воздух, навсегда исчезая, закончив своё короткое существование. А ведь у людей так же… Пока задумчивый взгляд Павловой был устремлён на морскую жизнь, Геннадий Ильич решил, что наблюдать за жизнью человеческой ему интереснее, потому стоял к пучине спиной. Вдруг из динамиков, словно патока, полилась невероятной красоты мелодия, и прозвучал серебряный голос Валерия Ободзинского. «Эти глаза напротив» — песня, которая спустя полвека продолжает волновать сердца и души. Она была в новой обработке, но, к счастью, не потеряла свою уникальную способность поражать своей глубиной и вызывать теплые воспоминания. Что сейчас и произошло у Кривицкого… — Ир, ты слышишь? — с упоением поинтересовался мужчина. — Что? — не сразу и явно отрешённо от этого мира переспросила Ирина. — Музыку слышишь? И она услышала, обернулась и посмотрела в глаза мужа. Вот он — калейдоскоп его огней, который горит ярче и теплей всего на свете. — Помнишь, в парке Горького… — Помню. Мы танцевали под эту песню за день до того, как ты сделал мне предложение, — прервала грёзы супруга, всё так же позволяя ему тонуть в бездне своих зелёных глаз. А он ведь действительно тонул. И тогда, и сейчас. И думал: «Лишь бы улыбалась, смеялась, радовалась, была по-настоящему счастлива…» — Мадам, разрешите пригласить вас на танец? — Геннадий, не дождавшись ответа, потянул жену за руку, стараясь успеть слиться с этой ласкающей слух мелодией. Ирина робко коснулась плеч мужа, когда тот уже без грамма стеснения прижимал её к себе. Казалось, что музыка стала громче и слова: «Вот и свела судьба нас» прозвучали пророчески и абсолютно вовремя. Они двигались медленно, не стремились попасть в такт, но всецело наслаждались происходящим. Тонкие чувственные пальцы Кривицкого нежно поглаживали спину женщины, по памяти прокладывая дорожку для поцелуев, по которой, вероятно, сегодняшней ночью ему предстоит пройтись. Когда голос Валерия вторил: «Только не подведи…», — их мысли синхронизировались. Каждый молил судьбу, чтобы та наконец-то была благосклонна и больше не подбрасывала изнуряющих испытаний. Эти глаза напротив — пусть пробегут года. Эти глаза напротив — сразу и навсегда. Эти глаза напротив — и больше нет разлук. Эти глаза напротив — мой молчаливый друг. Нужны ли ещё какие-то слова, если автором стихотворения уже давно всё отмечено? Годы пронеслись быстро и неудержимо, посеребрив виски и оставив немало отметин на теле и на сердце. Как же хочется верить, что больше не будет ни единой разлуки, что теперь вот так — вместе, рука об руку, в доверии и гармонии — будет до конца. Ирина прервала зрительный контакт и прислонилась щекой к груди мужа, полностью вверяя себя в его власть. Песня закончилась, но они продолжали двигаться, плавно вливаясь в следующую композицию. — Помнишь, не так давно я тебе говорил, что всё будет хорошо? — перебив безмолвие, начал Геннадий. — Помню. — Помнишь, что я тебя очень люблю? — Помню... — прикрыла глаза. — А помнишь, я обещал тебе, что ты ещё обязательно со мной потанцуешь? — Ой, а этого я не помню... — лёгкая улыбка коснулась её лица. — Наверное, я обещал это себе. Павлова поняла, к чему это было сказано. Ведь совсем недавно она прощалась с возможностью ходить, а потом снова откуда-то брала силы и зажигала в себе огонёк веры, но тут же падала, терзая себя депрессией и гневом. А он был рядом и верил каждую секунду, и поднимал её вопреки всему. И сейчас, чувствуя под своими ладонями самое надёжное пристанище, Ирина могла не только танцевать, но и парить в небе, словно птица, на миг оставляя земные переживания. Еле слышный стон заставил женщину остановиться и отпрянуть от груди Гены. — Что такое? Больно? — окинула лицо Кривицкого взволнованным взглядом. — Всё нормально. — Точно? — Точно! — А можно я тебя поцелую? Вот сюда, — пальчиком показывает на уголок его губ. — Можно, — ехидно улыбается. Ирина очень аккуратно касается намеченного места своими губами, пытаясь вложить в этот лёгкий, почти воздушный поцелуй, всю свою любовь и заботу. Геннадий, не теряясь, решил взять инициативу на себя. Недопустимо не пользоваться редкой податливостью жены. Невозможно рядом с этой женщиной болеть. Она его панацея. Кривицкий перехватил нижнюю губу Ирины и вовлёк её в глубокий, страстный поцелуй, на который она даже не успела запротестовать. Павлова ощущала стремительное движение его языка и, подчиняясь чувственному зову, отвечала взаимностью. Одной рукой мужчина — с небывалой для него застенчивостью — едва осязаемо касался её щеки, другой придерживал за талию. «Что мы творим?...» — пронеслось в голове сосудистого хирурга. Павлова Ирина Алексеевна — важная начальница, заведующая целым отделением, некогда ретроград в заведении отношений на работе — стоит и в полном блаженстве, отключив мозг, отвечает на горячий поцелуй мужа. Кривицкий Геннадий Ильич — первоклассный челюстно-лицевой хирург, поселившийся в кабинете своего любимого ретрограда, с упоением смакует мягкие губы супруги на глазах у десятка прохожих. Это их первый совместный отпуск. Они целовались на набережной. Кто-то проходил мимо, не обращая никакого внимания, кто-то смущённо улыбался и опускал глаза, кто-то с завистью наблюдал, а затем зазывающе поглядывал на своего партнёра. — Ой, да ты выздоравливаешь, — бормочет куда-то в губы Кривицкому. — Угу… — продолжает прижимать к себе женщину. — Ну всё, прекращай. Что мы как подростки с тобой, — слабый румянец коснулся лица Ирины. — Гена, ну люди смотрят… Я в юности себе такого не позволяла. — А как же машина отца и… — Да ты прекратишь или нет! Геннадий Ильич вынужденно отстранился от своей зазнобы и тут же получил резкий риторический вопрос. — Ты погулял? А теперь поехали в гостиницу, — красноречиво намекая на небезызвестное продолжение и потянув мужа за руку к месту, куда наиболее удобно вызвать такси, — пока не закончился эффект твоих чудодейственных пилюль.