неинтересные факты

      — Ты знала, что праворукие люди в среднем живут на девять лет дольше, чем левши?              — Господи, да помолчи…              — Так вот, я тут подумал: чтобы научиться писать левой рукой, потребуется примерно три месяца ежедневной практики…              Нана издаёт страдальческий вдох и не глядя тянет руку вбок, вовремя прикрывая рот Дазая, из которого последние полчаса льётся отборная чушь, приправленная самыми идиотскими фактами на свете.              Не то чтобы Дазай хоть когда-то говорил что-то умное. Ну, за исключением тех случаев, когда он делал это жуткое лицо и тоном учёного, препарирующего доселе неизвестный человечеству вид лягушки, выдавал что-то вроде «у твоего коллеги нет никакой кошки, ты вообще видела его сумку? он всегда мечтал о собаке, но не может завести её из-за аллергии. он просто хочет, чтобы ты прикрыла его перед начальством. откуда я знаю? да так, неважно».              Но сейчас трюк и правда срабатывает: Осаму затыкается, глядя на руку у его рта, как на восьмое чудо света, и выглядит до ужаса забавным в этой мимолётной растерянности. Нана не может сдержать смешок: то ли потому что пиво из ближайшего комбини оказалось той ещё бурдой и ударило в голову, то ли потому что зрелище и правда очаровательное.              Когда ещё доведётся увидеть его таким?              — Я, между прочим, с тобой самым сокровенным делюсь, — притворно-обиженно бубнит Дазай, отодвигая чужую ладонь от своих губ, но так и не выпуская из пальцев насовсем, — а ты бессовестная.              — Каким сокровенным? — фыркает Нана, слегка вздрагивая, когда Осаму начинает поглаживать её запястье большим пальцем.              — Планами, — горестно вздыхает Дазай, второй рукой ослабляя узел чёрного галстука и растекаясь на диване в подобие бесформенной лужицы.              Глядите-ка, тоже захмелел. А как хвалился, что его даже от «Чиваса» не вставляет, понторез.              — Лучше бы чем-нибудь жизнеутверждающим поделился, — хихикает Нана, легко ероша пальцами каштановый бедлам на чужой голове.              — Панда в японском зоопарке недавно родила пандёнка, — от балды брякает Дазай, млея и превращаясь в подобие жидкой субстанции от лёгких поглаживаний по волосам.              — Нет такого слова.              Дазаю хо-ро-шо.              Он сам не до конца понимает, от чего именно: может, от того, как здорово чешут макушку, что аж дрёма наваливается; может, от этой расслабленной атмосферы, которую то и дело хочется нарушить очередным сучьим комментарием в своей привычной манере.              Слишком забавно Нана реагирует на каждые его пять копеек, вставленные совершенно не в тему. Бесится, шлёпает подзатыльником по голове от очередного заскока в стиле «фу, Нана-чан, ты снова недосолила карааге! запоминай: летальная доза хлорида натрия — двести пятьдесят граммов…» и… пытается заботиться?              Дазай не очень хорошо понимает, как ему стоит называть всю ту гамму эмоций, которая шевелится где-то в районе желудка от одной мысли об этом. Мори-сан как-то рассказывал, что, если уж топишься, глотать речную воду не стоит: иначе подцепишь акса… аскарид, вот.              И симптомы у него сейчас какие-то подозрительно похожие: шевеления в районе живота, тошнота и помутнение в голове, как при интоксикации. Правда появляются эти симптомы только рядом с Наной, что окончательно запутывает всю логическую цепочку.              Может, всё-таки…              — Ты аскарида, — выпаливает Дазай бездумно, но с таким выражением лица, будто эта фраза предотвратит как минимум один Карибский кризис ближайшего десятилетия.              Нана хлопает глазами пару секунд, замолкая и переставая рассуждать о том, что «слова «пандёнок» не существует, это детёныш панды, придурочный…», и утыкаясь в Осаму абсолютно нечитаемым взглядом. Даже пальцы в волосах прекращают свои движения, отчего хочется по-детски заныть и потребовать возвращения.              — Чё? — выдаёт она спустя десять секунд, потому что на большее полупьяного сознания не хватает.              — Аскарида, — упрямо повторяет Дазай, требовательно бодая головой руку в своих волосах. — Червяки такие, в кишках живут и паразитируют на людях. На тебя очень похожи, хочешь, покажу?              Ладонь пропадает из его прядей всего на секунду, чтобы отвесить неслабый подзатыльник и забрать у Осаму из-под носа бутылку с недопитым пивом. Он на это только ещё более душераздирающе вздыхает и с размаху валится на колени девушки, пытаясь состряпать самое независимое выражение лица и не потерять его, когда пряди за ухом начинают мягко перебирать по новой.              — На себя посмотри, — беззлобно фыркает Нана, отпивая из горла и морщась. — Нахера ты такую бурду купил? Неужели ничего нормального не было?              — Помнишь, ты говорила, что алкоголя хуже «Саппоро» не существует? — дождавшись кивка, он продолжает: — Специально для тебя самый горький выбирал.              Дазай сдавленно и ни капли не круто ойкает на высокой ноте, когда его больно тянут за волосы, и смотрит на девушку жалостливым взглядом. Ни дать ни взять, голодающий котёнок и жертва домашнего насилия в одном лице.              — Патлы повыдёргиваю, — грозится Нана, наклоняясь к наглому лицу у себя на коленях и задевая чужую щёку выбившимися из хвоста прядями.              — А я твои термопистолетом приклею ко лбу, чтобы не совала их мне в рот, — фыркая и сдувая волосы с лица, отвечает Дазай.              — Я тебе сейчас в рот кляп засуну.              О. О-о-о.              Плохая мысль.              Дазай старательно контролирует выражение лица, не давая ни единой подозрительной эмоции всплыть на поверхность и попасть в поле зрения Наны. Вот только то ли фантазия у него внезапно начала работать на полную мощность, то ли алкоголь и двусмысленное положение чужого лица рядом с собственным сделали своё дело, но…              Он представил.              И сохранять спокойствие теперь представляется не привычной рутиной, а долбанной задачкой со звёздочкой из серии «попробуй справиться или сдохни». Дышать становится тяжелее, словно грудную клетку придавило гирей, и за грудиной подозрительно жарко и горячо, будто пространство около сердечной мышцы залили кипяточным маслом.              Странные ощущения. Непривычные до дрожи в пальцах, которые он пытается спрятать, но получается откровенно плохо.              Прекращать не хочется.              — Всегда знал, что ты любишь извращения, — вполголоса выдыхает он почти в лицо Нане, стараясь не выдать бурлящей смеси ощущений, которые в нём вызывает этот диалог.              — С тобой просто по-другому нельзя, — ещё тише отвечает Нана, склоняясь ниже: совсем незаметно, всего на миллиметр, но Осаму в этот момент кажется, что расстояние между ними сократилось вдвое.              — А может, всё-таки попробуешь? — говорит-предлагает он, стараясь сфокусировать плывущий взгляд на её лице и пальцами отводя свисающие пряди за ухо девушки.              Нана нервно сглатывает, почувствовав прикосновение прохладных рук в опасной близости от горящего лица. Их диалог явно свернул куда-то не туда.              Вот только возвращать его в привычную колею уже не хочется. Осаму не выглядит так, словно ему не нравится хоть что-то из происходящего, напротив: подначивает, продолжает, сам развивает эту тему так, будто совсем не возражает услышать такой же ответ.              Врать себе — самое последнее дело, и Нана давно научилась этого не делать. Вот только сейчас кричащее понимание, словно огромный ярко-красный транспарант прямо перед глазами, совсем не помогает и делает только хуже.              Дазай ей нравится. Очень. Настолько, насколько в принципе может нравиться сучий подросток в теле взрослого парня с околосуицидальными замашками и крайне специфическим чувством юмора. Вопросов к собственному вкусу появляется чрезвычайно много, но все они исчезают из головы в мгновение ока, когда пальцы за ухом не исчезают, а стекают пылающими прикосновениями на шею и остаются лежать около бьющейся под кожей артерии.              Жарко.              — Ты знала, что тахикардия является самым частым симптомом сердечной недостаточности? — вновь звучит голос Осаму, и этот тон сейчас бьёт по нервам хуже мерзкого «Саппоро», заставляя судорожно выдохнуть и склонить голову ещё ниже.              И вдруг Нана понимает одну вещь. Он дразнится. Он всё понял.              Ещё несколько дней назад эта мысль вызвала бы целую гамму разнородных эмоций: там было бы и непонимание, и сомнение, и это дурацкое смущение, которое каждый раз давало о себе знать, стоило Дазаю с самым невинным выражением лица сказать очередную провокационную ерунду.              Но сейчас? Не-ет.              — Заведи кошку, — как ни в чём не бывало продолжает Осаму, но сучья ухмылка в уголках губ выдаёт его с потрохами. — По статистике, соседство с кошачьими снижает риск развития сердечно-сосудистых заболе…              Нана не даёт времени никому из них: себе — на раздумья, а ему — договорить очередную полунаучную чушь. Наклоняется так резко, что Дазай затыкается на полуслове и словно даже теряется от неожиданности, когда кончик носа девушки соприкасается с его собственным.              — Меня твои факты уже заебали, — с расстановкой проговаривает Нана, поддевая подбородок Осаму пальцами. — Ты умеешь хоть иногда затыкаться?              Дазай мог бы повести себя, как обычно. Мог съязвить, сболтнуть очередную глупость, перевести стрелки и присвоить себе победу в очередной словесной перепалке, хихикая над полетевшим в его голову стаканом или чем-то потяжелее.              Вот только ответить хоть что-то ему не позволяют: пальцы на подбородке заставляют немного запрокинуть голову, а губы — мягкие, тёплые, горчащие этим жутким пивом — прижимаются к губам, воруя последние шансы сделать хоть один полноценный вдох.              Это похоже на прыжок с моста, резкий спуск на американских горках, первый выстрел «в яблочко» из новой Беретты, и не похоже ни на что одновременно. Всё тело машинально вздрагивает от неожиданности и непривычных ощущений, и Дазаю стоит слишком огромных усилий не сжать пальцы на чужой шее, чтобы хоть как-то заземлить себя.              Это не ощущается неприятным или мерзким, и это удивляет больше всего: кому, казалось бы, вообще может понравиться обмен слюнями с другим человеком? Но вот, Дазай всё ещё лежит на коленях девушки, с которой пять минут назад пил пиво и которую сравнивал с аскаридами, и не может сказать, что ему хоть что-то не нравится.              Губы жжёт странным, мягким теплом и холодит судорожным дыханием Наны, которая даже не шевелится, внимательно наблюдая за реакцией Осаму. Вот только отреагировать никак он на это не может: мысли в голове мечутся с бешеной скоростью, жарко становится не только за грудиной, но и всему остальному, а где-то в животе сворачиваются в клубок те самые странные-странные чувства, дать которым название теперь стало ещё сложнее.              Думать совсем не получается. Получается только рвано выдохнуть и прикрыть глаза, передвигая руку на заднюю часть шеи Наны и слегка надавливая.              Намёк оказывается понят верно: Нана в ту же секунду расслабленно выдыхает, запускает вторую руку ему в волосы, слегка царапая ногтями кожу головы, и целует увереннее. Прихватывает его нижнюю губу и осторожно, изучающе углубляет поцелуй, словно проверяя, сколько ей позволят сделать, прежде чем остановить.              Дазаю не хочется её останавливать. И останавливать себя, когда он притягивает её ещё ближе, отвечая и целуя в ответ, тоже. Это до ужаса странное ощущение: словно по венам растекается шипучка вместо крови, внутри становится до безумия щекотно и волнительно; хочется вжать в себя чужие губы ещё сильнее, хочется прикрыть глаза и позволить делать с собой всё-всё; хочется большего.              Он не помнит, когда последний раз чувствовал хоть что-то подобное, и чувствовал ли вообще, но сейчас всё происходящее ощущается хорошо и правильно, словно ничем другим этот вечер закончиться не мог, и всё, что требуется — это плыть по течению и дальше.              Думать совсем не хочется, мысли в голове словно испаряются по щелчку пальцев, сосредотачивая всё на ощущениях, и даже странные-странные чувства внутри перестают мешать и становятся неотъемлемой частью момента, без которой всё было бы совсем не так. Искать причину этому больше не хочется.              Осаму почти разочарованно стонет вполголоса, когда Нана немного отодвигается от него, разрывая поцелуй и смотря на него горящим взглядом, в котором плещется столько непонятных и неизвестных ему чувств, что руки начинают дрожать только сильнее.              — У меня шея устала, — тихо фыркает она, утыкаясь носом куда-то в район виска Дазая.              — Разомни, — не думая, предлагает он, и тут же внутренне вздрагивает, понимая, что сам намекнул на продолжение. Когда его самоконтроль успел улететь в такие ебеня?.. — Ты знала, что примерно две трети людей наклоняют голову вправо, когда целуются?              — Сам проверял? — недовольно ворчит Нана и, снова не давая ему возможности ответить, резко дует ему в ухо, сбивая с Осаму всю дурость и заставляя его подскочить с её коленей.              — Может, и сам, — фыркает он, растирая пострадавшее ухо и смотря на Нану побитым щенком. — Фу, не делай так больше… Напоминаешь Чую с его собачьими замашками.              Дазай откидывается на спинку дивана, с трудом возвращая себе ориентацию в пространстве после резкого подъёма. В голове всё ещё шумит, и думать всё ещё не получается явно не от количества выпитого на голодный желудок, но анализировать хоть что-то из случившегося он даже не пытается. Внутри, несмотря на абсолютный хаос, разливается что-то приятно будоражащее, и ощущение предвкушения затопляет собой всё пространство.              — Это потому что ты придурочный, — дрожащим от переизбытка эмоций голосом парирует Нана. — Его ты тоже своими дурацкими фактами достаёшь?              Смотреть на Осаму сейчас пытке подобно: на его лице ни следа прежней собранности, и Нана хорошо видит, как он бросил попытки взять себя в руки и прятать сбитое после поцелуя дыхание. Этот вид заставляет в груди переворачиваться и скрестись что-то очень нежное, и в голове сами собой появляются тысячи мыслей о том, что ещё она может сделать, чтобы вновь увидеть его таким.              Она сама выглядит сейчас ничуть не лучше: раскрасневшаяся, тяжело дышащая, абсолютно не способная собрать в кучу хотя бы несколько адекватных мыслей и заставить себя успокоиться.              Успокаиваться совсем не хочется.              — Осаму, — зовёт она, и сердце невыносимо нежно ёкает от того, как Дазай вздрагивает на звуке собственного имени.              — Нет, — вдруг говорит он, делая вид, что его собственные руки сейчас занимают всё его внимание.              — Что?              — Я ими только тебя достаю, — добавляет Дазай, поворачиваясь к Нане и вновь сталкиваясь с ней нос к носу.              Это не какое-то откровение или, упаси господи, признание в симпатии. Но это звучит в сотню раз важнее и приятнее, и Нана чувствует, как от этих слов на лице сама собой растягивается дрожащая, слабая улыбка, контролировать которую не выходит.              Она больше не предупреждает и не сомневается: целует его вновь, и видит, как он всего за секунду до этого потянулся к ней сам. На этот раз она не чувствует и малейших сомнений в ответе, а потому притягивает Осаму ещё ближе, не осторожничая, и легко прикусывает его губу, слыша в ответ тихий судорожный вздох.              В голове шумит, и Нана больше не слышит ничего, кроме ненормального быстрого сердцебиения в собственной груди и тихих стонов, которые вырываются из губ напротив. Дазай даже не пытается сдержать ни их, ни себя самого: его руки мягко обхватывают за талию и вжимают ближе, к горячему телу.              Жар от него ощущается даже сквозь рубашку и жилет, и в голове невольно проносится мысль о том, как это будет ощущаться, если их снять.              Это могло бы показаться странным и неуместным. Сейчас — не кажется.              Нана отрывается от его губ и склоняется к шее, целуя прямо под челюстью. И, господи-боже, убейте её на месте, если стон Осаму после этого не был лучшим, что когда-либо вылетало из его рта. Поцелуи спускаются ниже, и под губами слишком хорошо ощущается пульс — слишком быстрый, слишком неровный, словно Дазай только что пробежал стометровку и не успел даже отдышаться.              Видеть его реакцию на свои действия — лучшее, что она могла получить от этого вечера. Поцелуев становится до безумия мало, и Нана на пробу прихватывает тонкую бледную кожу над сонной артерией зубами, ловя каждой клеточкой тела непривычно громкий стон.              Господи, если бы ей когда-то сказали, что она услышит подобное из уст Дазая, она бы расхохоталась в голос.              — Ты з-знала, — прерываясь на рваный вдох, бормочет Осаму, пробираясь обжигающими ладонями под ткань толстовки, — что при поцелуе… люди передают друг другу… больше двухсот культур бактерий…              — Зараза к заразе не липнет, — тихо фыркает Нана.              Она слабо втягивает кожу на шее губами и целует ещё ниже, совсем близко к кромке бинтов, чуть стягивая их край пониже.              И вдруг понимает.              Дазай волнуется.              Вот откуда эти дрожащие пальцы. Вот откуда этот бред, вылетающий из его рта каждый раз, стоит ей сделать что-то новое.              Господи. Её сердце этого не выдерживает, до краёв наполняясь чем-то тёплым и вязким. Как он мог столько времени строить из себя дамского угодника, флиртуя с каждой встречной-поперечной, и в итоге оказаться… таким?              Эта мысль вызывает у неё лёгкий смешок, и Осаму слабо стонет, чувствуя его кожей. Нана отрывается от его шеи и смотрит в затуманенные карие глаза, в которых осознанности — ноль без хвостика, и чувствует, как руки под толстовкой с нажимом оглаживают лопатки, задевая кончиками пальцев ткань бюстгальтера.              Ужасно хочется сделать больше. Ужасно хочется увидеть, как он позволит ей сделать больше.              — Падай, — шепчет она на ухо Дазаю и сама подталкивает его рукой в грудь, укладывая на диван. Места на нём неприлично много, можно спать хоть вчетвером. Но для них двоих тоже подойдёт.              Дазай совсем ничего не соображает. В его голове — мешанина из эмоций и ощущений и глухой вакуум одновременно. Кожа под прикосновениями горит так, словно к ней поднесли зажигалку, и становится только хуже, когда Нана нависает над ним, прикасаясь губами к пылающей от жара щеке, и ведёт руками под жилетом, сминая ткань рубашки и заставляя кожу покрываться сотней мурашек.              Она что-то шепчет, и её дыхание на лице вызывает по телу почти лихорадочную дрожь: Осаму вцепляется ладонями в её талию, сминая гладкую тёплую кожу и ведя рукой прямо под кромкой ткани лифчика в попытках хоть как-то привести себя в чувство. Эффект оказывается прямо противоположным: в голове мутится только сильнее, словно он выпил что-то покрепче обычного пива, и судорожные вздохи над ухом только разжигают возбуждение, отчего внизу становится до невозможности жарко и горячо.              — Сними… рубашку свою мажорскую… — задыхающимся голосом шепчет Нана, справившись только с жилетом и устало уткнувшись в шею Дазая.              — Подвинься хоть, — хихикает он нервно, и, когда Нана немного приподнимается, негнущимися руками расстёгивает «мажорскую рубашку», но так и не снимает: тратить на это время сейчас совсем не хочется, и нет сил терпеть это ожидание. — И так нормально.              — Лень родилась вперёд тебя, — бормочет девушка, не в силах даже нормально позлиться.              Нана очень старается не пялиться совсем уж открыто, но получается с трудом: она ещё ни разу не видела его без одежды. Осаму всегда выглядел, как офисный пингвин, в этом своём пафосном дорогущем костюме, из которого он позволял себе снять разве что пиджак и галстук.              На его груди бинтов совсем нет, и Нана почти зачарованно ведёт кончиками пальцев по голой коже, то и дело натыкаясь на борозды шрамов. В голове не появляется и мысли о его суицидальных замашках: даже на ощупь это совсем не похоже на то, что человек мог бы сделать с собой сам. Она не задаёт вопросов: давнишнее «у меня не самая безопасная работа» из уст Осаму отсекло почти любые зачатки побуждения расспрашивать об этом.              Трогать его без одежды оказывается до безумия приятно: кожа под ладонями горячая, и сам Осаму подставляется под её прикосновения, позволяя делать больше и касаться везде, где ей только захочется. От этого невысказанного доверия кружит голову сильнее, чем от всего, что она делала до этого, и Нане слишком сильно хочется сделать что-то приятное.              Она наклоняется сильнее, прикасаясь губами к одному из шрамов около левого бока, и ненадолго замирает, вслушиваясь в тихий стон и сбитое дыхание над головой. Ей нравится реакция на её действия. Очень нравится. Настолько, что молчать об этом кажется неправильным.              — У тебя там всё хорошо? — смешливо дразнится она, заранее зная ответ, и легко прикусывает следующий шрам — чуть ниже сердца.              — Ты знала, что люди, которым нравится кусаться, подсознательно пытаются пометить своего партнё… Ай, не делай так!              Нана злорадно ухмыляется, ущипнув Осаму за бок. Взгляд в ответ — самый что ни на есть обиженный, вот только его клоунаду она знает как свои пять пальцев уже давно, и сейчас она не проканает.              — Видимо, пора заканчивать, — притворно-расстроенно вздыхает Нана, приподнимаясь с чужого тела под протестующий стон. — Я тебе, кажется, остатки мозгов в процессе повредила…              Вот только отодвинуться сильнее ей не дают: Осаму моментально притягивает её обратно, несдержанно задирая подол толстовки выше с очевидным намёком и, кажется, ненадолго улавливая невысказанную просьбу заткнуться.              От этого улыбка сама собой растягивает губы, и Нана прячет её за снятой с тела тканью. Кожу моментально обдаёт прохладой, и девушку передёргивает от неприятных мурашек на руках, но Осаму, на удивление, слишком хорошо сейчас замечает её состояние и укладывает ладони на её предплечья, аккуратно и тепло поглаживая.              Приятно до невозможности. Касаться его — безумно хорошо, но когда Дазай сам касается её, это ощущается во сто крат острее, словно под кожу запустили тысячи крошечных иголочек; словно из головы насильно вытрясли всё лишнее, оставив только нарастающее возбуждение и приятное волнение.              Хо-ро-шо.              Терпеть текучий жар внизу живота становится почти невыносимо: Нана невольно ёрзает, сидя на чужих бёдрах, отчего ладони на ее плечах сжимаются почти до боли, а сам Осаму выдыхает через зубы, сдерживая стон.              Вот оно как… Вау.              Она с нажимом потирается о его пах, опираясь рукой на спинку дивана, и внутри всё сладко дрожит от того, насколько резко пробирает удовольствием с ног до головы. Сидеть ровно становится всё сложнее, внизу скручивает возбуждением, а в области сердца — тёплой нежностью, которая затапливает всё в груди от того, как Дазай обхватывает её спину, поддерживая и прижимая к себе сильнее.              Перед глазами всё плывет, а голова начинает кружиться от переизбытка чувств, и Нана даёт себе короткую передышку, сползая чуть ниже и дрожащими пальцами расстёгивая пряжку ремня брюк Дазая.              — Ты же не против? — хихикает она, раздражаясь, когда дрожащие пальцы промазывают мимо шлёвки брюк. — Ненавижу твой ремень. Для кого штаны на резинке придумали…              — Против, — отвечает Дазай на первый вопрос, сильнее вцепляясь в спину Наны, когда она второй рукой сжимает его член через ткань брюк. — Я пытаюсь… сохранить своё целомудрие, если ты не заметила…              — Девственник, — припечатывает девушка, закатив глаза.              — Партенофобка… — с очередной сучьей улыбкой отвечает он, выдыхая сквозь зубы от будоражащей близости. — Партенофобия — это боязнь девственников из-за негативного опыта в прош…              Ремень спустя ужасно долгие пять секунд наконец поддаётся, и Нана скользит ладонью под резинку белья, сжимая пальцы вокруг его члена и с нескрываемым удовольствием ловя губами стон Осаму, прервавший очередной идиотский факт.              — Это ты так себе целомудрие представляешь? — никак не комментируя очередной бред, фыркает она в его губы, легонько прихватывая зубами нижнюю.              — Я в процессе н-не участвую, — отвечает Осаму, потираясь губами о её губы и с нервным выдохом толкаясь бёдрами навстречу ласкающей руке, — это ты тут насилием занимаешься…              В груди что-то переворачивается с оглушительным треском от каждого движения пальцев Наны, и Дазай почти наяву ощущает, как все размышления на тему «как-я-оказался-здесь» растворяются в собственном громком стоне.              Тело живёт словно отдельной жизнью, выгибаясь на каждое касание в чувствительном месте, и Осаму чувствует, как он весь целиком плавится от запредельных ощущений, позволяя Нане лепить из себя нечто бесформенное.              За рёбрами жжёт почти болезненно, словно сердце проткнули раскалённой кочергой, и странные-странные чувства переполняют грудную клетку изнутри, требуют выплеска. Осаму почти неосознанно тянет пальцы к волосам Наны, откидывая мешающие пряди за спину и вжимаясь губами в изгиб шеи и плеча.              Не целует — просто прикасается. Потому что так требуют странные-странные чувства и желание как-то их выразить; потому что хочется дать понять, что всё хорошо, отлично, лучше, чем когда-либо с кем-либо.              — Вот и поучаствуй… — шепчет Нана, откидывая голову и прикрывая глаза. — Насилуют его, п-посмотрите, блять…              Руки на спине Наны ходят ходуном, когда он разве что силой воли наконец расстёгивает лифчик и забрасывает его куда-то на спинку дивана. И это, кажется, едва ли не первое участие с его стороны за всё время, что в моменте кажется до ужаса непростительным упущением.              Рука в его белье оглаживает головку члена круговым движением, и Дазая почти выгибает дугой на диване от того, насколько это хорошо. Напряжение внизу живота растекается к ногам, лицо горит от духоты, и единственная мысль, совсем неуместно пришедшая в голову — стоило бы открыть окно.              Но вместо этого Осаму сосредотачивает жалкие остатки своего внимания на Нане, с намёком оттягивая резинку её клетчатых штанов и про себя радуясь, что она терпеть не может брюки и прилагающиеся к ним ремни. Когда Нана приподнимается на коленях, помогая стянуть с себя мешающиеся штанины, и вновь устраивается на его бёдрах, что-то внутри до боли тянет от этого вида.              Красиво. Безумно красиво. Окончательно растрепавшиеся и потерявшие резинку на полпути волосы, закушенные от возбуждения губы и сверкающие лихорадочным блеском глаза. Она смотрит на него так, словно сейчас для неё не существует больше никого на этом свете, и от этого сердце по-глупому пропускает удар, чтобы вновь сорваться на бешеный темп.              Глупое смущение сметается под чистейшим восторгом от происходящего, и руки почти не дрожат, когда он проводит пальцами по складкам нижнего белья, скользя под ткань и размазывая смазку по половым губам. Стон Наны кажется почти оглушающим — Осаму на несколько мгновений задержал дыхание, не слыша даже шума крови в ушах, всем нутром ощущая, насколько сильно ему хочется сделать больше.              Странные ощущения. Безумно непривычные, ещё более желанные.              Прикасаться к ней всегда было будоражаще приятно, но сейчас это ощущается совершенно иначе — гораздо ближе и интимнее, и дело даже не в отсутствии одежды. Просто это что-то совсем, совсем иное. Особая степень близости.              — А можно как-то… п-побыстрее… — сбито бормочет Нана, с нажимом проводя ладонью по всей длине его члена и почти умоляя сделать хоть что-то. — Осаму…              Язвить и кидаться глупыми высказываниями больше не хочется: этот дрожащий тон переворачивает всё в голове и сметает контроль подчистую. Осаму уже почти готов на всё что угодно, лишь бы услышать, как она вновь произносит его имя так.              Пальцы оглаживают клитор, чуть потирают его подушечками и наконец входят, давая время привыкнуть. Нана выгибается в спине так, что всем костям впору треснуть, но ей на это совсем плевать, потому что судорожное «п-продолжай» звучит так, что не возникает и мысли ослушаться.              Дазай медленно двигает ими внутри, изучая и ловя взглядом каждую реакцию чужого тела. Это ощущается до странного правильно — быть с ней вот так. Тревога и волнение осели где-то глубоко в сердце, превратившись в приятное волнение и томящее предвкушение, а движения длинных пальцев на члене заместили собой всё иное.              Дазай зажмуривается до боли в веках, когда Нана потирает уретру кончиком пальца, и одной рукой притягивает её ближе, укладывая на себя. Неудобно до ужаса, но расстояние между ними мешается, и хочется кожа к коже, нос к носу. Хочется поцеловать её и точно так же прикусить губу, хочется вжаться в русую макушку и похоронить в лёгких запах дурацкого кокосового шампуня, который она отказывалась менять, потому что «это у тебя нет вкуса, чудище».              И крышу сносит от одной мысли, что прямо сейчас ему можно всё это.              Пальцы внутри Наны двигаются быстрее, и она крупно вздрагивает и почти хнычет, когда Осаму задевает ими клитор, потерявшись в ощущениях и сердцебиении, отдающемся под ладонью.              Дазай почти забывает собственное имя, когда в реальность его возвращают ладони, стягивающие с него бельё, и пробежавшие по коже мурашки, когда Нана приподнялась с него, бормоча что-то совсем неразборчивое.              Первые несколько секунд он не до конца понимает, чего она хочет, но покорно убирает руки, ловя всхлип девушки от вышедших из неё пальцев. Но уже через мгновение Нана вновь обхватывает его член и приподнимает бёдра, направляя головку к половым губам и на дрожащем выдохе прижимаясь к ней промежностью.              От этого внутри становится ещё горячее и возбуждение приливает к паху с новой силой, потому что теперь это действительно близко. Нана садится на его бёдра, зажимая член между животом Дазая и собой, и начинает двигаться, потираясь и размазывая смазку.              Скольжение кожа к коже ощущается до звёзд перед глазами потрясающе, и в этот момент Нане думается, что ради этого стоило терпеть заскоки Осаму на протяжении всего их знакомства. Потому что то, насколько искренним он кажется в этот момент; то, как открыто и честно реагирует на каждое её движение и каждый её выдох, заставляет сердце сбиваться с ритма и пытаться спрятать за волосами горящее лицо.              Но прятаться не от кого — Дазай и сам выглядит ни капли не лучше, его собранность осталась где-то между их первым поцелуем и второй бутылкой премерзкого «Саппоро», и то, насколько они сейчас похожи, будоражит сильнее движений члена, задевающих каждое чувствительное место и подкашивающее ноги.              Возбуждение внутри становится почти невыносимым, и Нана подаётся бёдрами навстречу беспорядочно, громко стонет на особенно сильных толчках и чувствует, как в уголках глаз собираются слёзы, потому что ощущать всё это, видеть Осаму таким и понимать, что это происходит по-настоящему — выше её сил.              Остаётся совсем немного, всего несколько движений, она чувствует надвигающийся оргазм и вздрагивает на каждом вдохе, и вновь привстаёт на коленях, обхватывая член Осаму и направляя его в себя. Опускается вниз на плавном выдохе, прижимаясь грудью к груди, и чувствует, как всё внутри разрушается и погребает под руинами её саму, потому что чувствовать его в себе — в сотни, в тысячи раз лучше любых прикосновений.              Дазай громко стонет в плечо Наны и сам толкается в неё, и это ощущается, как маленькая смерть, как рождение одной небольшой Вселенной, как абсолютное единение и полноценность рядом с одним-единственным человеком.              Долгое возбуждение выплёскивается наружу оглушительной волной: хватает всего нескольких движений, и Нана с протяжным стоном кончает, на эмоциях прикусывая его плечо. Дазай заканчивает вслед за ней, и оргазм смывает за собой абсолютно все мысли, оставляя голову блаженно-пустой и лёгкой, словно в вены закачали морфия.              — Охереть, — приглушённо смеётся Нана, утыкаясь носом в шею Дазая и обнимая его под спиной обеими руками. — Блять, это всё из-за этого мерзкого пива, я серьёзно.              Дазай тихо хихикает на это заявление, пряча лицо в русой макушке и укрывая их обоих завалявшимся на верхушке дивана пледом. Нана в его руках расслабленная и почти задремавшая от усталости, и Осаму чувствует, как его постепенно начинает клонить в сон, а странные-странные чувства в животе ощущаются нежным тёплым комком и приятно греют изнутри.              С ней рядом очень хорошо. Настолько, что тянет уснуть прямо так и проснуться утром от того, что станет слишком жарко и неудобно. Рушить покой и уют момента не хочется, но…              — Нана.              — М?..              — Ты знала, что регулярный секс улучшает память и укрепляет иммунитет?