не существо, а идея

       Аластор был уверен, что, глядя в глаза Люцифера он что-то упускает. Эти желтоватые, со змеиным зрачком глаза таили в себе нечто большее, чем могли бы описать смертные; большее, чем представлял Создатель, сотворяя сына своего, Самаэля, самого прекрасного из архангелов. Сакральный смысл Магне был настолько прост, что существа, живущие на этом свете, поголовно обманывались, додумывая и копая глубже, пытаясь искать то, чего нет. Люцифер не король и не павший. Люцифер — идея. Сидя в тронном зале, закинув ногу на ногу совсем не по-королевски, Магнэ хлопал в ладоши и смеялся, будто дитя, если кому-то из приглашенных гостей высшего чина захотелось выяснять отношения на балу. Сам Люцифер не лез, будучи зрителем. Наблюдал со стороны и слишком уж искренне радовался разладу. Истинное лицо зла. А если кому и приспичит пустить в ход оружие, то Магнэ тут же займет ту точку, где лучше всего видно представление. Аластор знает, ведь в ту самую ночь, когда один за другим у его ног черной кровью харкались сильнейшие демоны, за спиной неизменно звучал шорох и тихие хлопки, будто бы одинокие овации. Лишь спустя пару лет этот же шорох и хлопки Радио Демон услышал во время Чистки, когда сотня безликих Истребителей хладнокровно потрошили Ад. Аластор ждал, когда единственный искренний зритель любого шоу себя покажет, но каждый раз, оборачиваясь, замечал лишь парочку черных перьев, что иронично сгорали, стоит опуститься к земле. Не сложно сложить две двойки и выяснить, кому такое шоу нужно. Люцифер — идея. И это всё, что нужно знать, общаясь с ним. Только ангел, наделенный небывалой красотой и голосом, имеющий самые сияющие крылья и самые синие глаза, смог бы устроить революцию. Аластор не сомневается ни на секунду, что остальные сыны божьи и рядом не стояли с Самаэлем. И последний тоже знал это, созывая со всех концов Рая своих единомышленников, собирая собственную армию ангелов, не возжелавших прогибаться под идею Отца. Потому что только Самаэль имел право возглавить восстание против Создателя. Взаимоотношения между отцом и детьми — это вообще отдельная тема для Аластора, но проблемы прошлой жизни остаются в прошлой жизни. Утренняя звезда станет рассветом новой эпохи. Утренняя звезда зальется ярчайшим закатом для Воинов, оставшихся на поле битвы. Утренняя звезда — это слёзы и надежда, крах и смирение, признание и отчаяние. Утренняя звезда — это символ. И Люцифер был символом. Символом предательства, разочарования и перерождения. Сломав крылья, потеряв божественный дух, он не остался в стороне, не сгинул. Расцвел самым прекрасным цветком в месте, где никогда не сияло солнце и не было благословения. По крупицам, держа за руку любимую свою, за чью любовь и веру сорвал с себя нимб, воссоздал место, где душа заблудшая обретет себя нового, погрязшего, вынужденного мучаться до явления Господа в облике Истребителя. И Рай, куда войти можно лишь с семью пядями во лбу, сокрушался, стараясь пристыдить провинившегося сына, наказывая ещё большим призрением. Люцифер — это сила духа, которую нельзя сломить общественным порицанием. Аластор не упускает и секунды, чтобы погрузиться в омуты люциферовых глаз. А тот, сидя в центре тронного зала, будто бы и не прочь поиграть в гляделки. С барского плеча впускает на поле битвы, где давно известен победивший. Манит взором, пленит звонким смехом, соблазняет слишком вызывающе закинутой головой, оголяя тонкую шею. Аластор не ведется первые три раунда, а потом соглашается остаться на чай, когда вся челядь бесов разбредется. Люцифер — идея соблазна и греха. Слишком просто, не так ли? Чай они не пьют. Сначала Самаэль нараспев ведает о том, что у него самый чудесный сад, после — тащит показывать коллекцию картин и возбужденно ждет согласия гостя послушать игру на скрипке. Не трогает, держится на расстоянии, но губы, по контуру накрашенные черной помадой, слишком очевидно призывают к действию. Аластор асексуален. Аластор понял идею, перешел одну из граней, но у Ада — семь кругов. Сколько кругов у Рая? — Был ли близок Данте в своих описаниях? — Как бы между делом интересуется Аластор, выхаживая по залу под пристальным взглядом первородного змея. В аристократичных пальцах зажат фужер, на дне которого плещется то ли чудо Иисуса, то ли кровь грешников. — Кто? То дурачьё, на которое ссылаются в описаниях моего — Люцифер разводит руки в стороны, ухмыляясь во все свои зубы-бритвы, — мира? Не смеши. — Так вы знакомы, – кивает своим мыслям Радио Демон. — Не долго, – губы касаются бокала, а кадык дергается плавно. — Не долго он восхищался. Ходил здесь, рот разинув. Вот и не заметил, что впереди нет ничего. Аластор наконец-то присаживается напротив Самаэля, а тот, ноги свои длинные на стол закинув, облизывается, закрывая глаза от терпкости вина красного. — И в чем вообще смысл? – Люцифера несет куда-то не туда, когда в замке никого нет, кроме него самого и Аластора. — В чём суть создавать человека, вешать его заботы на детей своих, если он в итоге может и не оправдать надежд? — И Бог грешен, – помехами сквозит Аластор. — Вам ли не знать? Самаэль хмыкает, дергает плечом, словно избегая чьего-то прикосновения, но смотрит в глаза с вызовом. Видимо, тему отца и ребенка всё-таки придется затронуть сегодня. Будь это не так, Люцифер бы не отставил фужер, складывая руки в замок, всем видом показывая серьезность. Но Аластор знал, что это снова представление, где и зритель, и актер – сам Люцифер. Захотел, значит, король поиграть в искренность и философию. Только Радио Демон не обманывается. В Аду в такие игрища играют только перед смертью, когда фальш и ловкость не помогли выиграть битву. — Грешник судит Создателя? Я заинтригован, – пренебрежительный тон рвет тишину и ожидание. Люцифер идёт с козырей. — Прошу меня простить за такое выражение, но, – Аластор хихикает, дергая ушами, что, будто локаторы, ищут раздражитель. — И Вы грешны, Ваше Дьявольство. Самаэль улыбается широко и кивает, будто бы случайно проводя языком по острому ряду своих белоснежных клыков. Будь у Аластора проблемы с самооценкой, он бы даже не позволил себе улыбнуться, дабы не ударить в грязь лицом со своими гниющими зубами. Но у него нет проблем. Есть только вечно ускользающая истина, которая плещется на дне чужого фужера. — Истина в вине и в теле, – звук искажен помехами так, что разбирать сразу и не выйдет. — В вине или в вине? – Люцифер строит из себя дурачка, потому что знает как запутать след. Не позволяет ухватить идею фикс, не дает сократить расстояние, которого и так на вдох не хватит. Самаэль — это неприкрытая правда жизни, которая идет в разрез с библейскими наставлениями. Потому что Библию писали лгуны и грешники, но отдуваться за них пришлось другим. Тем, кто сразу понял правила. — В Вас, мой Король. Аластор встает, чтобы уйти без последствий. За спиной шорох крыльев и одинокие овации. Занавес.