Бесприданница

      Вове было четырнадцать, когда он только пришился к «Универсаму» и заприметил кудрявую девчонку в черной шубе — та в тренажерке зависала, с пацанами игриво секретничала и особого внимания на Вову даже не обратила.              Девчонка оказалась младшей сеструхой их старшака, который за сестрой не то чтобы сильно следил — ну провела десятиклассница весь учебный день в компании группировщиков и провела, главное, чтоб под ногами не путалась и отцу не стучала. А Полина Кащеева во всю пользовалась своими привилегиями младшей сестры авторитета, «универсамовскими» пацанами вертела, как ее душа пожелает, чтоб они ей самооценку поднимали и косметику для нее воровали, которой она могла бы отцовские побои спрятать.              Когда ее брат пьянющий за руль сел и разбился, «универсамовские» пацаны единогласно решили — Кащеева теперь под их ответственностью.              Так Кащеева и обосновалась негласным членом «Универсама», хотя Вова был уверен — родись она мужчиной, она бы не то что их группировку — всю Казань своими амбициями под себя бы подмяла. А пока Кащеева просто придумывала свои «темки», проворачивала их отдельно от пацанов и время от времени из принципа что-то в общак скидывала, хотя с нее за это и не спрашивал никто. И так почти восемь лет.              Вова, казалось, был единственным, кто к Кащеевой по особенному относился — не падал ей в ноги, не делал поблажек за пол и не боялся скрыть свое отвращение к ее выходкам. Женщин Вова уважал, но Кащееву обычной девушкой назвать было сложно. Нормальные девчонки после школы в Казанский медицинский колледж поступали, с пацанами ходили, но сами в пацанские дела не лезли.              А тут Кащеева, которая ни с кем не ходила, гасила водку с пацанами, «универсамовскую» посуду пометила следами от своей ядрено-красной помады и весь тренажерный зал им прокурила. Подруг не имела и при этом умудрялась в глазах всего пацанского сообщества оставаться «ровной бабой», которую никому бы и в голову не пришло прозвать вафлершей, даже несмотря на огромное количество ухажеров, которые за Кащеевой с ее шестнадцати в очередь выстраивались.              Вова хотел бы сказать, что он понятия не имел, почему взрослые мужики за ней уже почти десять лет бегают. Но, к сожалению, слепым Вова не был и отрицать неземную красоту Кащеевой не мог. Хотя тот же Турбо считал, что Кащеева ни рожей, ни фигурой не вышла, но в таких вопросах мнение Валеры Вова не учитывал вообще. Турбо, как и большинству пацанов, подавай маленьких, нежных девочек, которые своим парням по плечо ростом, которых так и хочется защитить, чтобы показать свою силу и надежность. В Кащеевой нет ни нежности, ни хрупкости, зато запредельная харизма, добрые метр восемьдесят роста, высоченные каблуки, из-за которых Вова рядом с ней на полголовы ниже казался. Но как же чертовка была хороша собой.              Она не носила спортивные костюмы или нежные платья со свитерами. Кащеева ходила исключительно в лисьей шубе, которую ей очередной поклонник подарил в надежде обратить на себя ее внимание, а в тренажерке «Универсама» сидела в объемной шелковой черной рубашке и нынче модных вареных джинсах. Рисовала себе импортной подводкой стрелки, а без помады не выходила на улицу. Вова вообще не мог вспомнить и раза, когда видел ее без макияжа и не при параде.              Вова Кащеевой старался сторониться, а та наоборот среди всех пацанов всегда исключительно его выделяла.              Возможно потому что он единственный не вёлся на ее попытки строить из себя полнейшую дуру. Тот же Турбо, например, на все Полинины выкрутасы глаза закатывал и говорил, чем бы избалованная девка ни тешилась, никогда всерьез ее предпринимательскую натуру не воспринимая.              А вот Вова воспринимал, поэтому не имевшая подруг Кащеева начала с ним делиться своими идеями, не спрашивая у Вовы разрешения на свой словесный понос.              — Вов, была бы я пацаном, я бы такое проворачивала… — задумчиво сказала ему однажды Полина, выкуривая где-то пятую по счету сигарету, — А боженька женщиной сделал, мне теперь вертеться надо.              И вертелась она, можно сказать, профессионально, не мог не признать Вова. С экранов как раз начали вещать Чумак и Кашпировский, Кащеева тогда и поняла, в чем заключается ее призвание — в шарлатанстве.              Вова для себя решить не мог, как он относился к тому, что Кащеева начала гадать и «исцелять» людей на их улице. Сам он в эту чепуху не верил, как и сама Кащеева, раз уж на то пошло. Вова был убежден, что нельзя так подло людей обманывать. Но как же красиво и умело это делала Кащеева — нехотя признавал Вова. Всех своих многочисленных ухажеров в это втянула, по ладони гадала, на ходу трактовки чужих линий придумывала, быстренько по сарафанному радио набила себе клиентскую базу и стала довольно востребованной гадалкой, к которой на сеансы даже жены местных авторитетов ходили.              Кащеева, сколько бы ни старалась из себя круглую дуру строить, скрыть своих умных глаз не могла. Вела в синем блокноте запись всех своих клиентов, очередь из которых выстраивалась на месяц вперед, в желтом блокноте контакты своей клиентской базы, а в зелёном — компромат, который ей рассказывают доверчивые клиентки. И вот зеленый блокнотик частенько на сборах «Универсама» появлялся, как только у них замес с кем-то начинался и нужно было срочно найти способ загасить втихую. Вова все гадал, один ли он догнал, что Кащеева у них в качестве серого кардинала обосновалась.              Кащеева вокруг Вовы годами крутилась, все вывести его на эмоции пыталась, продолжала свой спектакль наивной дурочки разыгрывать, прекрасно понимая, что Вова ее насквозь видел. Она как кошка была, которая игралась с мышью, перед тем как ее сожрать. Самого Вову к Кащеевой притягивало словно, несмотря на абсолютное несогласие с ее моральными ориентирами или их отсутствием.              А потом Вова, когда под вечер с пацанами разошелся, в слабо освещенном дворе увидел знакомую черную шубу, за которой увязался двухметровый бугай. Суворов сначала попробовал беспокойство отбросить, широкого мужика в очередного Полининого ухажера записав, но когда он увидел, как Кащеева на своих высоченных каблуках шаг ускорила, чтобы от мужика оторваться — тут же сам на быстрый шаг сорвался в их сторону.              Мужик Кащееву за шубу схватил и резко на себя дернул, отчего та сама к нему повернулась, скривив лицо в холодном отвращении.              — Бабки верни, которые ты у жены моей спиздила, дрянь! — услышал Вова тяжелый бас бугая.              Он почти подошел, но все еще вне их поля зрения был, поэтому и успел заметить, как Кащеева из кармана осторожно что-то блестящее достала, в своей костлявой руке сжала и холодно сказала:              — Блять, дядь, за бабой своей лучше следи, а не с честных людей деньги тряси.              — Ах ты сука-              — Эу! — закричал Вова, сорвавшись на бег, когда мужик на Кащееву замахнулся.              И произошло две вещи сразу — бугай от неожиданности дернулся и отошел от девушки на шаг, а Кащеева, поняв, кто именно к ним приближался, поторопилась спрятать заточку в кармане шубки и свое выражение «бычки» на лице поменяла на овечьи глазки, словно Вова не знал никогда, что Полина — волк в овечьей шкуре.              — Адидас! — расплылась в невинной улыбке Кащеева и понеслась к нему навстречу, обеими руками его за локоть обнимая, — А меня тут обижают.              И своими длиннющими ресницами невинно захлопала, словно не собиралась минуту назад мужику в горло всадить нож, который ей отец с нар в наследство передал.              — Вижу, что обижают, — подыграл ей Вова, закрыв Кащееву своей спиной, и на мужика посмотрел, — Чего к девушке лезете, а?              Мужик лицо насупил, признав сразу одного из старших «Универсама». Сразу стушевался как-то — Кащеева специально к нему по прозвищу обратилась, чтобы обозначить, кто пришел. Обычно ж только «Вова, Вовчик» талдычила без остановки, а тут внезапно солидное «Адидас».              Мужик еще назад отступил, но напоследок решил погавкать для приличия, чтобы хотя бы с абсолютным позором не ходить:              — За бабой своей лучше следи, — повторил он сказанные ему же слова Кащеевой, — а то не все такие понимающие как я, кто-нибудь и пальцы этой дряни переломает.              Вова и секунды не думал, когда заехал мудаку со всего размаху в солнечное сплетение. Мужик с хрипом на колени упал, и Вова ему оплеуху отвесил.              — Чтоб с девушкой так больше не разговаривал, и я тебя рядом с ней не видел, понял?              А нежнейшая девушка, так остро нуждающаяся в его защите, стояла за спиной и по-акульи улыбалась при виде страданий докучавшего ей мужика. Совсем не по-девчачьи хохотнула, а потом, опомнившись, к Вове понеслась и опять игриво его за локоть обняла. Вова всегда лицо кривил при виде девчонок, которые из себя слабых строили, лишь бы внимание пацанов привлечь, а сейчас так тепло стало от совсем девчачьих повадок Кащеевой, которые с воспитанием ее брата контрастно переплетались.              — Ой, Вов, ну ты прямо герой, — щебетала она, уводя Суворова подальше от скорчившегося мужика, — Слушай, теперь идти страшно одной, может проводишь?              А в голосе и взгляде у лисы-плутовки вообще ни тени испуга. Вова прекрасно помнил, как одному чрезмерно настойчивому ухажеру Кащеева карандашом в руку пырнула, чтоб не распускал свои лапищи противные. И что домой Кащеева всегда одна ходила, не позволяла ни одному из многочисленных поклонников себя проводить или подвезти, знала она себе цену и как за себя постоять. Потому что мужиками крутить, чтобы выгоду и лавэ с них стрясти — это одно, а обнажить перед ними свою душу и истинную натуру — совсем другое. Кащеева свободу свою ценила превыше всего.              А сейчас висела на Вовиной руке и беззащитно глазками хлопала.              — Провожу, конечно, — кивнул ей Вова, не зная, как к Кащеевой в ее игре подступиться, — Чего он на тебя налетел-то?              — Да я его жене нагадала, чтоб она его бросила нахрен и ебыря себе получше нашла, — и захохотала на весь двор.              Вова на ее смеющееся лицо смотрел, не моргая. На ее порозовевшие от мороза щеки, снежинки на ее длинных ресницах, первые морщинки на лбу, которые у Кащеевой еще в двадцать два появились от чрезмерной артистичности и эмоциональности. И завороженно ее смех слушал — смех не был мелодичным, больше на карканье вороны походил. Чужой прокуренный голос Вову словно дурманил.              Кащеева его сильнее за руку обняла и глазки потупила:              — У меня руки замерзли, — хотя Вова точно помнил, что в сумочке она всегда с собой таскала кожаные перчатки, которые ей один из богатых ухажеров подарил.              Кащеева Вовину ладонь в свою взяла, переплела их пальцы и нагло их переплетенные руки в карман Вовиной парки спрятала.              — Так теплее? — спросил Вова и большим пальцем в кармане ее тыльную сторону ладони обвел.              Кащеева улыбнулась, словно лисица.              — Намного.       

***

             Причина, почему Вова с Кащеевой до сих пор никаких действий не предпринял — ее выстроенный образ поведения и ее истинная натура, которые вместе образовывали абсолютный непонятный Вове оксюморон. И манит к себе, как магнит, и грозит сжечь дотла.              Такие как Кащеева по дорогим ресторанам с богатыми дядями катаются, а эта сидит в дорогущей юбке на обоссаном диване в тренажерке и со старшаками пиво пьет.              Вова там же сидел, тоже пиво потягивал, а глаз от Кащеевой не сводил. Та глазками стреляла, курила и хрипло смеялась с какого-то рассказа Сутулого. Смех у Кащеевой, несмотря на все ее попытки приобрести титул принцессы криминальной Казани, был отнюдь не королевским и напоминал больше скрип тормозов.              Зима предложил в дурака сыграть.              — Мальчики, — хлопнула Кащеева в ладоши и почему-то хитро на Вову посмотрела, — Чего вам эти карты, давайте погадаю лучше.              Лукавила, конечно. Чего вид делала, что подобным «не девчачьим» не интересуется, Вова не понимал. Кащеева еще в свои шестнадцать обыграла каждого «универсамовского» пацана в дурака, включая старших, уступив разве что своему брату. Выигрывала она определенно не из-за своей выдающейся стратегии. Секрет заключался в ее прирожденном таланте к шулерству, который судя по всему в семье Кащеевых передавался из поколения в поколение.              Она бы никогда не упустила возможности повыпендриваться своим умением пальмировать, значит не просто так начала все это. Вова на нее смотрел, понять пытался, что змея эта задумала. А она ему в глаза глядела и в щербатой улыбке расплылась, подмигнув ему.              Турбо, устав от их переглядываний, колоду карт Кащеевой в руки вснул, как обычно ребенку игрушку отдают, лишь бы он родителям перестал докучать хотя бы на часик.              — Давай, Яга, гадай нам, а потом в дурака разложим.              Кащеева от прозвища своего наигранно нахмурилась:              — Валер, родной, еще раз Ягой назовешь — не гадать буду, а порчу наводить, — пригрозила Кащеева с театральным утрированием, но колоду в свои костлявые ладони приняла, отложив бутылку пива в сторону.              Вова на секунду задумался, что стоит ее как-нибудь в театр сводить. А потом эту мысль отогнать постарался, но та, как надоедливый комар в час ночи, не затихала ни на секунду и сводила с ума.              А Кащеева с Турбо спорить за прозвища продолжала, пока карты тасовала. К девушкам обычно никакие «клички» не цеплялись — не принято просто, но даже тут Кащеева умудрилась исключением стать, хотя в этот раз, видит бог, изо всех сил пыталась от этого откреститься. Пока брательник ее живой был, так у всех на слуху была как «сеструха Кащея», а как он в своем «Запорожце» в кювет улетел, так ей братское прозвище привязать попытались. Но сама Кащеева скандал учинила, что не звучит нифига, какой из нее Кащей, она же в первую очередь девушка! Только Вове потом призналась в момент перекура, что все о брате напоминает просто, а боль она не любит.              Так и стали вместо прозвища или имени использовать ее фамилию — и Кащеевой удобно, с ее-то амбициями покорить Казань громкая фамилия у всех на слуху — залог успеха, и пацанам привычно. А потом Кащеева колдунью из себя строить начала и шарлатанить не по детски, и Сутулый внезапно выдал кору — был у них Кащей, а теперь Баба Яга. И так всех это рассмешило, что привязалось, хоть и использовалось исключительно среди старших и только в юмористических целях.              И вот их «универсамовская» Бабка Ежка начала карты раскладывать, да пацанам на уши лапшу вешать.              — Ох, Валерка, — игриво покачала головой Кащеева, смотря на выпавшего из колоды крестового валета, — Плохой знак это.              — В смысле плохой? — затревожился Турбо, который еще пять минут назад числился одним из главных скептиков, — Помру что-ли?              Кащеева головой покачала, одну карту за другой вытаскивая. Прямо в нос Турбо выпавший пиковый туз ткнула.              — Все тебе смерть, есть вещи и пострашнее так-то, — заговорчески прошептала Кащеева, и Вова сразу понял, как ей удавалось столько людей за нос водить. Актрисой она была выдающейся — вот сочувствие к нагаданной Валере судьбе отыграла, а как импровизировала, стараясь на ходу выдумать, что карты означали.              — А что пострашнее? — не понял Турбо.              — Власть потеряешь! — игриво стукнула Валеру по носу шестеркой бубей, значение которой только что придумала, и расхохоталась.              Так она Зиме нагадала долгожданную взаимность от загадочной пассии, Сутулому удачу на следующей неделе, а Тигру скорый переезд. Все пацаны, за исключением Вовы, как только очередь в гадании доходила до них, мгновенно забывали, что от «Универсама» факт своего шарлатанства Кащеева не скрывала никогда. Вова все не понимал, как это работает и как у мужиков здравый смысл отключался, стоило только Кащеевой открыть рот.              А потом Кащеева опять колоду тасовать начала, Вове в глаза посмотрела и улыбнулась хитро:              — Давай и тебе погадаю, — сказала девушка, и Вова внезапно понял.              Кащеева перед ним четыре карты разложила рубашкой вверх и поочередно начала одну за другой переворачивать.              — Это к тому, что тебя ждет любовь большая, — поспешила ему объяснить значение выпавшей дамы червей.              — Да ну? — Вова вопросительно бровь поднял.              — Ага. А вот король крести! — Кащеева вторую карту перевернула, — Предвестие крепкого союза и взаимопонимания.              Кащеева третью карту поспешила показать, которая оказалась валетом пик.              — А это к чему? — внезапно для самого себя втянулся Вова. Сам над столом с картами склонился, чтобы получше гадалку и карты, определяющие его судьбу, разглядеть.              — Призыв к инициативе и проявлению силы характера в завоевании внимания, — важно кивнула Кащеева, игнорируя, как Зима с Сутулым на фоне от смеха прыснули, и поспешила еще пояснить, словно Вова дурачок, так не поймет, — Это к тому, что пора с кралей что-то делать, а иначе не дождется тебя она.              — А краля у нас?..              Кащеева молча последнюю карту перевернула, даже сама на нее не смотрела — точно карты намеренно подмешала, поэтому определенно знала, что скрывалось там. Карту Вове в руку вложила, улыбнулась по-кошачьи и шубу на себя натянула.              — А ты подумай, — весело сказала девушка перед тем, как уйти, — А у меня постоянная клиентка скоро, я пошла. Там жена Лысого.              Пацаны ей что-то на прощание крикнули, и только Вова молчал. Все на пиковую даму в своих руках смотрел.

***

      У Вовы восемь лет ушло на отрицание чувств к Кащеевой.              Понимал он ее намеки прекрасно, но так боялся обжечься, потому что видел, как она мужиками крутила и вертела. По грани ходила, идеально балансируя между недоступностью и «Это что, духи импортные? Спасибо, Сашенька! Ой, Пашенька».              Кащеева еще с его восемнадцатилетия мягко намекать ему начала, как поняла, что он на ее вопросы, почему тучка плачет, не повелся. Мужики обычно о ней спешили позаботиться, а она всегда торопилась позаботиться о Вове, каждый раз когда он с замеса избитый возвращался. С каким азартом она с Вовой спорила за понятия, на которые у них взгляды расходились. И всегда она образ старалась свой поддержать — недоступной, но «своей» девушки, которую на чувства не пробить. Но когда брат ее разбился, Кащеева полночи провела, рыдая именно Вове в колени. А Суворов тогда ее по волосам гладил и даже внимание не обращал на мокрые следы от туши на своих брюках, которые отстирать потом даже с помощью Диляры не смог.              Вова человек сложный, но и Кащеева, хоть и скрывала, тоже была дамой не простой.              А потому последней каплей, разрушившей Вовину стену из отрицания, стало гадание, которым Кащеева ему прямо сказала, что его, придурка, ждет, но и ее терпение не вечно.              Поэтому сейчас Вова стоял под дверьми ее квартиры и активно стучал.              — Кащеева! Открывай, — прикрикнул Вова, чтоб девушку поторопить.              Дверь распахнулась, и из-за нее показалась Кащеева в одном только халате бархатном.              — Ты чего пришел, Вов? — искренне удивилась она, а потом снова играть начала, расплываясь в ехидной улыбке, — Ещё погадать что-ли? Или сглаз снять может?              — Пошли в ДК на дискотеку, — Вова ее ладони в свои взял и сжал слабо, — Сегодня.              Кащеева так и замерла, удивлённо глазами хлопая. А потом расхохоталась, переходя на совсем неженственные хрипы, Вова себя рядом с ней идиотом ощущал.              — Нашел куда девушку позвать на первое свидание, — отсмеявшись, заключила она, но все улыбаться не переставала, — Но повезло тебе, что ты нравишься мне. Пошли.              И втянула Вову в квартиру свою, чтобы он на улице ее не ждал. Однушка, в которой Кащеева жила, была полной противоположностью всех дорогих подарков, подаренных ей многочисленными почитателями — облезлые стены, вздутые обои и мебель, которая старше своей владелицы была. Вова привычно пошел себе чай заваривать, пока Кащеева в ванной закрылась стрелки себе рисовать.              А потом, когда они уже к ДК подходили, и Кащеева снова его за руку взяла, пальцы их переплетая, Вова внезапно понял одну вещь.              Кащеева осознанно этим яму себе вырыла. Это, конечно, круто иметь с десяток обожателей, которые, чтобы ее внимание и хотя бы небольшой искренний разговор с ней заслужить, подарками ее заваливали. Все, что оставалось Кащеевой, это со смущенной улыбкой подарки принимать и милую дурочку из себя строить, чтобы не спросили с нее ничего. Потому что если она хотя бы за ручку пройдется с каждым из своих обожателей, никакие «универсамовские» пацаны, репутация и добрая память о старшем брате не спасут ее от клейма вафлерши и всех вытекающих из этого последствий.              Но вот если она сейчас так гордо с Вовой под руку придет на крупнейший дискач города, то всех своих многочисленных ухажеров она официально отошьет. Обозначит, что свой выбор Кащеева наконец-то сделала, и все поклонники могут от нее отъебаться, а значит никаких подарков и лавэ.              Вова руку ее сильнее в своей сжал и улыбнулся ей. Кащеева на дискотеку напялила высоченные каблуки, из-за чего опять сильно выше Вовы казалась, но Суворов никак по этому поводу не комплексовал, потому что внезапно пониманием накрыло, что выбрала Кащеева его.              За Кащеевой один из старших «Хадишки» некоторое время бегал — цветы ей таскал, украшения дорогие дарил, даже в жены звал, чтобы она за домом следила и борщи ему варила. Кащеева тогда еще с Вовой почти до слез смеялась, потому что они оба прекрасно знали, что максимум Кащеевских достижений на кухне — это бичпакет заварить. Еще Кащеевой знаки внимания местный чинуша оказывал, совсем уж дорогими подарками одаривая, что даже самой Кащеевой неловко как-то становилось, потому что знала, что такой человек за такие подарки может с нее спросить вещи совсем не по понятиям. Вова с Турбо потом к чинуше на разговор наведывались, чтобы тот свои настойчивые и неуместные знаки внимания другим дамам оказывал.              И вот Кащеева наконец-то выбор сделала. И выбрала Вову.              Вову, который не то чтобы сильно за ней ухаживал. Он больше лицо на ее выходки кривил, да алкоголь время от времени у нее забирал, чтобы сильно не увлекалась. Из подарков максимум сигареты ей стрелял, да надоедливых фраеров отгонял. И Кащеева его в приоритет поставила.              Когда они зашли в ДК, Зима Турбо локтем пихнул и в их сторону кивнул. Оба заржали, но пошли руки жать.              — Смогла всё-таки, — хохотнул Валера, когда Кащеевой руку жал.              — Ну наконец-то, — сказал Вахит Вове, — Я уже был готов ставки делать, что она заднюю даст. Столько лет-то.              — Да чтоб Кащеева заднюю когда-либо давала, — усмехнулся Вова и потащил девушку в центр танцевать.              Вова от Кащеевой весь вечер не отлипал. Это ж первый раз, когда она на дискотеку пошла с кем-то и танцевала не только с девчонками. Вова чувствовал на себе взгляды всех пацанов, что когда-либо на Кащееву взгляд положить успели, от того довольный к себе ее сильнее за талию прижимал. А Кащеева, как обожравшаяся сметаны кошка, радостно лыбилась и жалась к Вове ближе.       

***

      А вот когда они уже встречаться начали, Вова и начал за Кащеевой ухаживать. Не хотел, чтобы она вдруг решила, что выбор неправильный сделала.              После того, как девушка ему поплакалась, что на своих колготках затяжки поставила, Вова ей на следующий же день новую дефицитную пару достал. Потом, уже по собственной инициативе, через уехавшего в командировку в Москву отца добыл для Кащеевой новую колоду гадальных карт, да побрякушки всякие для образа гадалки-провидицы, начал на гитаре ей играть песни Розенбаума, которого Кащеева любила какой-то особой любовью. Вова на себе ощутил все прелести выражения «влюбленный волк уже не хищник».              А потом Кащеева постепенно стала для него просто Полиной. А еще позже и «Полина» сменилось на ласковое «Поля».              Поля рядом с ним наконец перестала дурочку из себя строить, хотя Вова всегда и без того знал, что женщина она умнейшая. И хитрейшая. Принято, чтобы пацаны за девчонками ухаживали, а Кащеева в долгую играла и на протяжении восьми лет почву прокладывала, чтобы Вова «сам» пришел к тому, что надо бы за ней начать ухаживать.              И спустя полгода отношений Вова решил Полю с семьей познакомить.              — Вов, ты че, — удивлённо моргнула она, — Я ж это. Не из ваших.              — Чего не из «наших»? — спросил Вова, девушку к себе за плечи притягивая, — Наша. Ты родителям понравишься, да и Маратика ты знаешь. Главное дуру не включай.              Полина согласилась только при условии, что она Вову сначала со всей своей семьей познакомит — так Вова оказался на Ново-Татарском кладбище с веником в руках. Полина, марая свою шубу, на корточках сажала анютины глазки на могилу матери, отца и брата, пока Вова всю налетевшую за две недели грязь подметал и убирал мусор, который неизвестные даже Полине «поминальщики» оставили на деревянном столике.              — Жаль, ты мою мамку не застал, — между делом сказала Полина, протирая могильный камень Лайлы Кащеевой, — Она ж всю жизнь мечтала, чтоб я себе мужчину нашла хорошего. Еще бы тебе рецепт своего фирменного чак-чака рассказала.              Вова на даму своего сердца глаза поднял. Та шубу уже в грязи всю вымазала, а это она только один могильный камень протерла, но казалось именно сейчас о своей одежде Полина вообще не парилась — ее больше могилка волновала. Вова в сторону веник с совочком отложил, к Поле подошел и шубу с нее стянул, чтобы в свою куртку ее закутать. А шубу аккуратно на скамейке свернул.              — Вот это она под хорошим мужчиной подразумевала, — тут же пояснила Полина, сильнее в Вовину парку кутаясь, — Повезло мне, конечно.              — Повезло, Поль? Я думал, ты целенаправленно намеки давала, — пошутил Вова, подмигнув.              — Повезло, что ты, идиота кусок, понял наконец.       

***

             Дверь в квартиру Суворовых открыла им Диляра.              — Здравствуй, — расплылась в улыбке мачеха при виде Полины, — Рада наконец-то тебя в живую увидеть.              — Здравствуйте-здравствуйте, — заулыбалась Кащеева, протягивая Диляре бутылочку грузинского вина, которая у нее еще от одного из ухажеров осталась, — А эт Вам.              Диляра благодарно приняла подарок, а потом все налюбоваться не могла, как ее пасынок по-джентельменски со своей женщины шубу снимал.              Тут в коридор вышел и отец семейства, который сразу Полину начал оценивающим взглядом осматривать. Вова заметил, как отец на кудри Полинкины уставился. Когда женщины ушли на кухню что-то к ужину устраивать — вернее, Диляра пошла делать вышеперечисленное, а Полина за ней последовала, чтобы изображать какую-либо деятельность, отец к Вове подошел и по плечу хлопнул.              — Красавица какая, — гордо заключил он, — А кудри какие! У матери твоей такие же были.              В течение вечера семейство Суворовых выяснило, что на Вовину мать Полина похожа разве что своими кудрями. Никакого кроткого характера, нежности и человеческого воплощения семейных скрепов. Полинка Вове пообещала дурочку-содержанку не отыгрывать, а собой быть — вот и пила ей же подаренное вино бокал за бокалом, смеялась, как обычно смеется, да над Мараткой шутила постоянно.              Под конец вечера, когда Вова в коридоре на Полю шубу надевал и до дома ее проводить собирался, отец вышел к ним, на Вову посмотрел тем же взглядом, когда Вова ему сказал, что институт бросил, и вежливо попросил сына чуть задержаться.              — А, я покурю тогда пока, — развеселилась Кащеева и полезла отцу с Дилярой руки на прощание жать, — До свидания, Кирилл Сергеевич, Диляра Анвар кызы! Приятно было познакомиться.              Потом чуть голос повысила, чтобы оставшийся убираться на кухне Марат ее услышал:              — Давай, Маратка!              — Пока, Кащее… — Маратик осекся, — Полина!              И Полина упорхала на улицу, предварительно у Вовы из кармана пачку сигарет вытащив.              Отец, нахмурившись, на закрывшуюся дверь смотрел.              — Кащеева, значит? — тяжело спросил он, — А отец, получается, Лев Кащеев? Тот, который за убийство двоих сел и всю Казань на уши поставил?              — Ну, у них это ж не семейное, — пофигистично пожал плечами Вова, не желая слушать ни от кого критику Полинки, это только он горазд.              — Не семейное?! — повысил голос отец и внезапно по стене хлопнул, — Это не брат ее, получается, за тяжкие телесные сел?              — Да там своя ситуация была, — отмахнулся Вова, потому что Кащей мужиком мировым был, нечего на него наговаривать.              Диляра кинулась отца успокаивать, на Вову с сочувствием глядя:              — Кирюш, ну ты чего, хорошая же девочка, — тихо пропела она, заземляя мужа, — Красавица такая, а на Вову как смотрит.              Отец отмахнулся от жены, разочарованно на сына посмотрел.              — Красавица, как же! — плюнул он, — Использует она тебя. Поняла, что нравится тебе, так сразу в паутину свою замотала! В семью нашу пролезть хочет. Неужели никого получше себе найти не мог?              Вова терпеть это в сторону своей женщины не собирался. Нихрена отец о Поле не знал, никто кроме Вовы не знал. Поэтому поспешил обуться, даже взглядом отца не удостоив.              — Я тогда с Полей съезжаюсь, — холодно осадил он отца, — На новоселье не приглашаю.              И ушел, хлопнув дверью.              Полина его на улице встретила, докурив уже вторую сигарету. Словно невзначай начала расспрашивать, как все прошло, поругались что-ли, чего такой грустный, а вот лови каламбур про невкусный.              А Вова на нее все смотрел, не моргая.              Полину резко в поцелуй потянул, та на секунду удивлённо замерла, а потом руки в волосы ему вплела и инициативу попыталась перехватить.              — Ты чего? — засмеялась между поцелуями Поля.              — Выходи за меня.              И оба удивленно замерли. Вова словно сам от себя этот порыв не ожидал, а Кащеева в шоке уставилась на него. А потом засмеялась, уткнувшись носом в Вовино плечо, сжимая в объятиях.              — Ты только что весь план мне обломил, как тебя под венец потащить, — смеясь, призналась она, — А я ведь уже Вахита подговорила. И графики нарисовала.              «Неужели никого получше себе найти не мог?»              Куда уж лучше?