Свистать всех на дно

      Куроо вылезает из таверны побитый, помятый и взъерошенный. По ощущениям, он провел там неделю, на деле — два дня, выбираясь только покурить. Кажется, штурман успел сожрать годовой запас закуски, выпить приличное количество бочек, даже поспать на столе умудрился, подложив под голову мешок с зерном. Причиной такого поведения было громкое: “Угощаю!” с уст капитана. Тецуро твердо решил, что не упустит ни единой копейки с чужого кошелька, и пропил всё дозволенное. Сейчас понимает — капитан-то дозволил, а печень — нет. Живот болит, будто изнутри крысы обглодали, а в голове звенит, словно дятел долбит в виски. Куроо хватается за макушку и ковыляет к причалу в облитых алкоголем лохмотьях, щурится от солнечного света. “Для целостного образа бездомного попрошайки, — Тецу хмыкает, — не хватает только мха на лице”.       “Надо помочь поднять шлюпки и подготовить корабль к отплытию” — думает Куроо. Он бредёт по улочкам, периодически останавливаясь в тени, чтобы голову не напекло, вяло доходит до берега и встаёт, шатаясь, замечая “нечто” в песке. Приглядывается, морщится, аккуратно подступает ближе, снова щурится, прикладывает руку торцом над бровями, закрываясь от солнца, и, наконец... Видит то ли красное месиво, то ли рыбу, выбросившуюся на сушу. У Тецу в сердце колет, когда он думает о несчастной судьбе рыбёшки. С детства терпеть не мог вредить живым существам, даже блевал поначалу, разделывая трупы с плавниками в лавке отца. Да и сейчас убивает кого-либо с трудом и тяжкой виной в сердце, молится за души убитых врагов. Кто он такой, чтобы пройти мимо беззащитного создания, в самом деле?       Куроо подбегает всё ближе и различает уже не “нечто” и даже не рыбёшку, а целую сирену, замотанную в сети. Она тяжело дышит, хрипит, содрогается, и Тецуро больно-больно в груди. Рядом валяются куски одежды — существо явно дралось за свою жизнь. Штурман забывает про меры предосторожности, которым сам же учил Льва, садится рядом с сиреной и бегло осматривает. Нити сетки окровавлены в некоторых местах, где-то впиваются прямо под кожу, под чешую, где-то подраны когтями. Длинные блондинистые волосы нещадно спутались и прилипли к лицу. Обессиленная русалка приоткрывает глаза, шипит, но не сопротивляется, будто принимая свою участь. Тецуро достает нож из кармана, и на мгновение сирена перестает дышать, сжимаясь в плечах и тут же кряхтя от боли.       — Спокойно, я просто хочу помочь... — тихо произносит пират и приближается руками к бедному существу.       У Куроо пальцы дрожат, конечности не слушаются. Он боится навредить, ещё боится остаться с откушенным лицом, но всё же поддевает ногтем сеть и осторожно надрезает. Проворачивает махинацию ещё пару раз в других местах, гулко сглатывая от вида ран. Запёкшаяся кровь не даёт безболезненно скинуть сеть, приходится достать флягу и смочить нити спиртным, чтобы разжижить. Сирена судорожно втягивает воздух через сжатые зубы, морщится и прикусывает собственное плечо от боли. Зачем к берегу полез, спрашивается? Ясное же дело, что заметят и хрен отпустят без боя. Куроо тоже стискивает зубы, поджимает губы и старается закончить быстрее.       Янтарные глаза светят прям из-под нахмуренных бровей, следят за каждым действием моряка из последних сил. Тецуро может понять полный отвращения взгляд — принимать помощь от человека, когда парочка имбецилов-сородичей и сделали тебя беспомощным, — не самое приятное одолжение. Пират старается не смотреть в ответ, чтобы не пробивало мурашками и ужасом.       Через пару минут Куроо аккуратно поднимает сеть, почти не касаясь тела сирены, и отбрасывает её в сторону. Наконец смотрит в лицо сирены, вспоминает, кто недавно манил в морские глубины, складывает два плюс два и узнает знакомые черты. “Неужели за мной поплыл, гуманоид?” — думает Тецуро, но вслух произносит:       — Могу ли я поднять тебя на руки и остаться без царапин и откусанных частей тела?       Тецуро помнит ещё с детских историй, что русалки не терпят человеческих прикосновений, но, к сожалению, без них сирену в воду не вернуть. Придётся либо потерпеть, либо сдохнуть, и, видимо, хвостатый сам всё понимает. Он еле-еле кивает, прикрывая глаза.       — Закинь руки на шею, если силы остались, — говорит пират и ловко поднимает костлявое тело, стараясь не свести чешуйки на хвосте.       Сирена оголяет зубы, почти свистит, но когтистыми лапами за плечи штурмана всё же хватается, прячет лицо в чужом плече, громко дышит. Тецуро клянётся — хватка у недопарня железная, он через одежду чувствует, как сжимают кожу. Дай бог синяков, дырок и ссадин не останется. Куроо по колено шагает в воду, лезет дальше по пояс и отпускает русалку в воду. Хвостатый сразу же ныряет с головой, и Тецуро с волнением ждёт хотя бы “Спасибо”, хотя бы признаки жизни. Зря спасал что ли? Минута, две-три, через пять из воды показывается макушка, за ней все тот же взгляд исподлобья.       Кенма смотрит на Куроо со смесью отвращения, пренебрежения, восхищения и благодарности. Кенма думает, что ему не стоило плыть за этим добросердечным придурком и выискивать на мелководье. Кенма думает, что ему чертовски не повезло попасть в руки охотникам и остаться в крови на берегу. Кенма думает, что план встречи с моряком пошёл по пизде, но в конечном итоге окупился.       — Благодарить не буду, — булькает Козуме из-под воды, фыркая.       Сирена всё ещё считает, что нападение случилось по вине моряка, и, можно считать, спасением человек от вины откупился, а значит — благодарить не за что. Куроо в ответ ухмыляется на один бок, довольный и тем, что с ним заговорили.       — Да и не хотелось как-то, знаешь, — врёт, немного все же хотелось, — Ты в следующий раз аккуратнее будь только и не попадайся всяким королобым.       Кенма, закатывая глаза, думает: “Единственным, кто попадёт в чужие руки, по итогу будешь ты. И это будут водянистые лапы буйного моря. Ты даже плавать не умеешь, барахтаться будешь, как немытый котенок в тазике, слабачье. Повезёт, если упадешь-таки в мои руки, а не в пучину морскую”.       Они смотрят друг на друга ещё где-то с минуту, пока Куроо не ляпает:       — Будешь так во всяких моряков вглядываться — отъебут.       Кенма подскакивает из воды, неразборчиво шипя, и отъёбывает когтями добрую часть плаща штурмана. Куроо резко отпрыгивает, насколько позволяет вода, в испуге хватается за сердце, а Козуме скрывается в глубине с тканью в руках. “Вот тебе карма, коломес проклятый. Проклятие наложу — будешь знать, как всякую хрень городить”.       Тецуро, ошарашенный, вылезает из воды, оглядывает себя, и не знает, как оправдываться перед экипажем за порванную и измоченную одежду. “Я шлюпки пошёл поднимать, а не с пираньями драться, чёрт возьми” — вздыхает штурман и разворачивается в сторону корабля.       Вечером того же дня Акааши будет долго вычищать раны Кенмы и обматывать их водорослями, пока Козуме будет корчить рожи, в попытках повторить ухмылку на бок, как у пирата.       — Позволь спросить, что ты делаешь? — вскинет брови Кейджи, осуждающе прожигая взглядом.       — Проклинаю выражением лица, а что?       Кенма начинает думать, что его вправду прокляли этой ухмылкой ещё десятки лет назад.       — Прокляни меня на пару десятков книг, как будет возможность, — вздыхает темноволосый и продолжает вычищать грязь.       Лев утром подрывается, делает всю работу крайне быстро, половину обязанностей переделав ещё с вечера, и Куроо это настораживает. Пацанёнок летает по палубе, носится с носа к корме, глазами сверкает, во всех стреляет своей улыбкой. Тецуро приходится его вылавливать путем стальной хватки за ухо.       — Ты чего курил с утра пораньше? Дай мне, я тоже хочу превратиться из уставшей гусеницы в быструю бабочку.       — Ничего я не курил, Куроо-сан! Просто у меня сегодня, ну... — Лев застенчиво запинается и как-то странно мнется.       — Неужто на свиданку с кем собрался? — догадывается Тецуро и одобрительно отпускает ухо.       Раз на свиданку, то понятно, чего малец кипиш устроил, да принарядился. Куроо завистливо свистит, после ухмыляется, заглядывая пацану в глаза (скоро на носочки вставать придётся, вымахал размером с жирафа, зараза). Знал бы только старший, кому Лев собирается нанести визит, — оторвал бы не только ухо, но и пустую головёшку в придачу. Хайба сам не понимает, почему так рад предстоящей встречи с сиреной, которая схарчила отца, но отца-то Лев никогда не любил, значит — оправдаться можно.       — Может, и на свиданку собрался, Вам-то какое дело, Куроо-сан? — Лев обиженно одной рукой поправляет одежду, хотя тряпки никто не трогал, второй потирает раскрасневшееся ухо.       — Да никакого, собственно, — с издёвкой и смешком отвечает штурман и поправляет Хайбе воротник на шее, — Дуй к своей возлюбленной, я за тебя доделаю оставшееся.       — Правда? — удивляется Лев и смотрит с такой преданностью, с такой благодарностью, что Тецуро уже смотреть страшно, — Спасибо! Большое спасибо, Куроо-сан! Вернусь к вечеру, обязательно куплю Вам что-нибудь по дороге!       Лев с нервозной резкостью пожимает двумя ладонями руку штурмана и сматывается в ту же секунду, будто и ноги на корабле его никогда не было. Куроо, отойдя от шока, пожимает плечами: “Что с этих подростков влюбленных взять?”       Хайба несётся через холмы и камни, пробирается сквозь лес, срезая дорогу, запыханный добегает до уже знакомого маленького оврага с камнем, сбрасывает с себя обувь и шлёпает босыми ногами по воде, будто камень сейчас утащат, и он не успеет сесть. Лев заваливается на булыжник, поправляет волосы, сверяется с часами и принимается ожидать, болтая ступнями в водичке. Он с нетерпением оглядывается по сторонам, шатается, и Яку издали кажется, что приворожил ребенка, а не взрослую особь. Он выглядывает сбоку, где моряк не сможет заметить, но сам сможет разглядеть всё подробно. Естественно, Яку не поплывёт сломя голову, не проверив, есть ли кто ещё поблизости, представляющий угрозу, он разумная и осторожная сирена. Мориске искренне смеётся, видя волнение парня. Наблюдать за Львом со стороны действительно комично: он выглядит, как пятилетка, ожидающая подарок на день рождения, — такой же гиперактивный и нетерпеливый. Сирена подплывает ближе, показываясь лишь по глаза и наблюдая за реакцией. Хайба сразу вытягивается, расправляет плечи и начинает улыбаться. Машет рукой туда-сюда и, кажется, готов плыть навстречу, судя по привскакивающему телу.       Несмотря на детское поведение, что-то цепляет в пирате, и Яку даже может точно ответить, что именно: бледная кожа, широкие плечи, подтянутая фигура и непривычно красивое для моряка лицо. Даже руки у парня изящные, пальцы тонкие и длинные, на запястье чётко прорисовываются вены, к которым так и хочется припасть губами. Есть ощущение, что пацанёнку никто не сказал о его красоте. Есть ощущение, что он не знает, как этой красотой пользоваться. Но это мелочи, это поправимо, этому Яку его обучит.       Яку поднимается из воды уже по грудную клетку, улыбается в ответ, облизывает зубы, и Льва завораживает в “невинном” жесте языком всё: как язык проходится по клыкам, цепляясь шершавыми чешуйками, как очерчивает гладкие стенки зубов, переходит на губы, смачивая нижнюю слюной. Мориске подплывает ближе, укладывает ладони на бёдра парня, склоняет голову в бок с прикрытыми глазами и расслабленным взглядом. Лев нервно сглатывает и вытирает мокрые ладони о бока, наблюдая за сиреной. Яку медлить не собирается. У Яку пубертат давно прошёл, Яку натерпелся достаточно, а потому сирена поднимается на руках, подбирает хвост и залезает на Льва верхом, валит на спину и оставляет руки на груди, с искушением смотря на юнгу. Он пальцем выводит какие-то узоры поверх выцветшей рубашки, соблазняет всем хвостатым естеством, как только может. Лев, промаргиваясь, неловко прикусывает губу и спрашивает:       — Яку-сан, а Вы... — Мориске выжидающе приподнимает бровь, — А Вы зачем на меня залезли? Вы, конечно, маленький, но тяжелый.       Лев вжимает голову в плечи, боясь, что спросил что-то не то, потому что Яку мгновенно вскипает и бьет ладонью по плечу Хайбы, возмущенно фыркая. “Понятное дело, зачем, — думает Мориске, напрягая плечи от недовольства, — Земных мужчин намёкам вообще не обучают что ли?! Хамло”. Юнга, придавленный, смущённо поправляет рубашку, где может дотянуться, и старается смотреть на что угодно, кроме сирены, потому что понимает: посмотрит — перевозбудится. А объяснять сирене человеческую физиологию Хайба не хочет, как минимум, потому что сам её плохо знает. Красный, как рак, бегает взглядом по небу, веткам деревьев, песку вокруг и думает: “Лишь бы пронесло...”       Но Яку со злости несёт в другом направлении, он с силой хватает Льва за щёки, притягивает к себе и нелепо клюёт в губы, сталкиваясь носами. Хайба смотрит с обречённым непониманием. Мориске в ответ глядит с отчаянной похотью. У обоих картинка ожиданий с реальностью не сходится. Яку вздыхает и уже думает с позором слезть с несчастного моряка, но Лев приподнимается, робко касается щеки сирены, медленно наклоняет голову и очень-очень тихо, очень осторожно приближается, чуть приоткрывает рот, проводит кончиком языка по пухлым губам Мориске. Яку встревоженно замирает то ли по тактике “не спугнуть”, то ли по “притвориться мёртвым”. Сирена чётко ощущает горячее дыхание, Хайба глубоко вдыхает, успокаивая себя, и мягко целует на выдохе, прикрывая глаза. У Яку челюсть дрожит, руки дрожат, он не знает, куда себя деть от первой в жизни близости. Он неуверенно накрывает ладонью пальцы Льва, тянет вторую руку моряка себе за спину.       Лёва читал много книжек. Лёва читал много любовных романов. Лёва знает, что сначала нужно обхватить нижнюю губу партнера своими двумя, затем оттянуть, будто всасываешь, пройтись языком в середине. Яку книжек не читал. Яку не умеет читать. Яку знает только, что у него сердце бешено колотится, а ещё, что, вроде, нужно приоткрыть рот и следить за клыками. Но только “вроде”. Мориске сейчас ни в чём не уверен, поэтому он просто подчиняется и размыкает губы, когда Хайба, перемещая руку, легонько надавливает на подбородок пальцами. Яку в принципе пропустил момент, когда вести начал Лев. Моряк, который ведёт себя, как ребёнок, руководит романтическим процессом. Не сирена, утянувшая на дно сотни таких моряков, не путайте.       Мориске вздрагивает, когда чужой язык касается дёсен и спускается глубже. Вздрагивает, когда пальцы Льва начинают то поглаживать, то мять кожу на талии. Сирена неумело отвечает на поцелуй, стараясь не забывать дышать. Лев тоже старается. И не забывать отрывки из книг, и дышать, и не уронить Яку с колен, и просто старается. У него в голове невнятный ворох путающихся мыслей, в груди извергающийся вулкан, в паху кипящая лава. Хайба перегрет, распалён, раскалён, переволнован и перевозбуждён, и он уже, честно говоря, плохо себя контролирует. Яку хватается за широкие плечи, сжимает, скребёт когтями по лопаткам, изредка вздыхает (читать: “стонет”). В какой-то момент в туго думающую голову сирены приходит будоражащая мысль, и он тянется ручонками к воротнику, дрожащими пальцами с третьей попытки расстёгивает верхнюю пуговицу, медленно вытаскивает остальные и распахивает рубашку Льва, валит спиной на камень и целует смелее, перетягивая инициативу. Оба теряют счёт времени, целуются по ощущениям вечность. Отрываются друг от друга только, когда Лев по неосторожности свозит ладонью несколько чешуек с хвоста, Яку взволнованно и резко бьет плавником по воде и испуганно отстраняется. Хайба тут же прижимает руки к себе, выставляя ладони открытыми.       — Извини, — шепчет парень, тут же шумно выдыхая, как после забега.       Лев всё ещё неудобно упирается спиной в камень, лежит раскрасневшийся, с налитыми кровью губами, с расстёгнутой рубашкой, пытается отдышаться. Яку смотрит на него и видит не человека, а произведение искусства. Хайба смотрит в ответ на такого же красного Мориске с влажными губами и безумно сверкающими глазами, растрёпанными волосами над собой и думает, что ничего прекраснее уже не увидит. Яку скользит взглядом от лица к шее, оттуда — к груди, облизывается, и опускает взгляд ниже, тут же от смущения отводит. Лев, прослеживая мутной головёшкой логическую цепочку, неловко кашляет:       — И еще раз извини, я это не контролирую, это, ну, естественная реа—...       Договорить Хайба не успевает. Яку прикладывает к его губам указательный палец, склоняясь над лицом. Целует в кончик носа и застенчиво предлагает:       — Хочешь помогу?       Льва накрывает настолько, что на голове можно жарить бекон. Парень гулко сглатывает и судорожно кивает. Он себе такого и представить не мог ни утром, ни вчера, ни в будущем, ни когда-либо ещё. Яку осторожно спускается в воду на половину, оставаясь торсом между ног моряка. Хайба заинтересовано приподнимается на локтях, морщится от боли в плечах, слегка разминает мышцы и с предвкушением облизывается, когда Мориске тянется к штанам.       Яку путается пальцами в ткани, долго возится с ремнем и проклинает про себя одежду. Спасибо кракену, что сиренам не приходится одеваться, иначе Яку давно скормил бы тряпицы каким-нибудь малькам и даже не пожалел бы, убив целый род раздражающими вещами.       — Чего-то невозможного от меня не жди, я в первый раз подобным занимаюсь, — стыдливо признается Мориске, хмуря брови.       — Правда-правда в первый? Даже с сиренами похабщиной не занимались? — искренне удивляется Лев, пытаясь сопоставить в голове приблизительный возраст и сексуальную неопытность Яку.       Когда Яку, краснея, выдает: “Я тебя клюнул вместо того, чтобы поцеловать, тебе это ни о чём не говорит, придурок?”, Хайба, довольно лыбясь, отвечает: “Я польщён”. Сирена, возмущенная ответом, бьет хвостом по поверхности воды, капли отлетают Льву в лицо, и он смеётся, разгоняя неловкость. Юнга чувствует себя спокойнее от осознания, что он не единственный девственник. Чувствует даже какую-то гордость, что они оба сейчас разделяют первый сексуальный опыт. Льву всё ещё стыдно, всё ещё неловко, как и Яку, но что может сблизить лучше, чем нелепые попытки в соблазнении друг друга?       Моряк неуклюже приподнимается, упираясь пятками в песок под водой, позволяет сирене слегка спустить штаны и нижнее бельё. Яку смотрит на член с некоторым испугом, но обхватывает одной рукой, облизывает губы и приближается к паху лицом. Лев замирает, дыхание опаляет нежную натянутую кожу, язык касается уздечки, и Хайба вздрагивает.       — Отвернись на секунду, пожалуйста, — тихо произносит Яку, и Лев послушно выполняет просьбу. Поворачивает голову на бок и закрывает глаза.       Мориске издает какой-то невнятный звук, и через секунду пират ощущает нечто склизкое и прохладное в области головки. По спине проходят мурашки, приходится уже жмуриться, чтобы ненароком не посмотреть на сирену. Даже лёгкий ветерок заставляет сердце сжаться, неожиданные прикосновения, наоборот, заставляют с неуловимым ритмом качать кровь, капли непонятной жидкости стекают вниз, контрастируют с горячим дыханием Яку, и Лев, дёргано вздыхая, поджимает пальцы на ногах. Чувства путаются, перемешиваются, и юнге уже достаточно, уже много и уже через край будоражащих ощущений. Язык мягко проходит от основания к головке, пальцы ласкают мошонку, Яку осторожно погружает член в рот, чтобы не задеть случайно клыками, видимо, привыкает, и постепенно набирает темп, плотнее обхватывая губами. Грудь Льва нервно вздымается, он сжимает руки в кулаки. Рвано выдыхает через дрожащие губы, откидывает голову назад, резко вдыхает короткой чередой и распахивает глаза, когда кончик языка толкается в чувствительную уздечку.       Лев смотрит на Яку и понимает, что открывать глаза было фатальной ошибкой. Он думал, что ничего лучше зацелованного Мориске не увидит, но прямо между ног оказывается еще более возбуждающее зрелище. Прикрытые веки с длинными ресницами, впалые щёки, слюна в уголках губ, Яку старается по максимуму доставить удовольствие, пусть и неумело, и вид такого Яку бьёт по остаткам рассудка, перекрывает разумные мысли, оставляя лишь желание и страсть. Завороженный и разморенный Хайба сейчас не хочет знать, что за жидкость вылил на него партнер, Хайба хочет запустить пятерню в волосы сирены, оттягивать пряди, насаживать самому. Но Лев держится из последних сил, чтобы не спугнуть Яку и позволить ему руководить процессом. Юнга вымученно стонет, почти хнычет, сжимает до дрожи кулаки, впивается ногтями в ладони.       Яку пробует изменить наклон головы, играется с темпом, изредка поднимает взгляд на Льва проверить, нравится ли? Приятно ли парню или стоит стараться больше? Но Хайба дрожит, извиваясь в плечах, напрягая мышцы в хаотичном порядке, периодически стонет, закатывает глаза, и Мориске начинает гордиться собой, заглатывает чуть глубже, мнет пальцами одной руки бедро пирата, второй — яички. Изредка Яку достает член изо рта и помогает пальцами, обхватив ствол, проходит вверх-вниз несколько раз, ускоряясь.       Через несколько минут Лев хватается за собственные волосы, сжимает до боли, почти обессиленно промаргивается, в очередной раз закатывая глаза, и, наконец, содрогается, нагибаясь торсом вперед. Правая рука резко перемещается ко рту, зажимает и помогает подавить слишком громкий стон, рвущийся из груди. Хайба кончает, попадая спермой на руки и даже на лицо сирены. Яку с восторгом смотрит на поплывшего пирата, довольный своей работой, тянет пальцы ко рту и слизывает семя. Лев следит взглядом за жестом и гулко сглатывает, откидываясь на локтях. В голове у парня туман, в сердце ураган, в ушах шторм. Он удивлен, ошарашен, вымотан и еще множество неожиданных синонимов к слову “удовлетворен”. Хайба глядит в хищные карие глаза напротив, смаргивает леность, склоняет голову, как болванчик, еле проговаривает слова:       — Полагаю, я теперь тебе “должен”? Чего ты хочешь?       Яку задумывается на пару секунд, отвлекается, чтобы облизать еще пару пальцев, чем вызывает у Льва смущение, а после неожиданно выдает:       — Книги. Хочу, чтобы ты принёс книг. “Лучше художественную литературу, но на худой конец подойдёт и книга рецептов”, кажется так, — Яку цитирует слова Акааши под удивлённый взгляд пирата.       Лев, конечно же, не понял, что книг требует не сам Мориске. Яку в самом деле мог попросить хоть составить компанию на дне, и Хайба с расслабленным мозгом-желе без раздумий бы согласился, но Яку просит книг, и желе в черепушке кипит от непонимания. Сирена пожимает плечами, мол: “Сам не знаю, зачем их прошу”. Но Мориске жалко одинокого и по жизни уставшего Акааши, потащившегося за каким-то кораблем через весь океан невесть, для чего, поэтому он решает попросить за друга и сказать Кейджи: “Спасибо” подобным образом. Лев вопросы задаёт лишь глазами, но ничего не говорит. Кивает, обещая что-нибудь достать.       Они договариваются встретиться на следующий день.