Свистать всех на дно

      Я думал, сердце позабыло

Способность легкую страдать,

Я говорил: тому, что было,

Уж не бывать! уж не бывать!

Прошли восторги, и печали!

И легковерные мечты...

Но вот опять затрепетали

Пред мощной властью красоты.

А. С. Пушкин.

      Тецу сбегает ночами из дома, получает оплеухи, сбегает снова. Ему ночью шататься с дворовыми мальчишками интереснее. В сумраке страх щекочет пятки, кошмары выглядывают из-за углов, — своеобразная проверка на храбрость. У детей в деревне одна забава — проверять легенды и слухи. А Тецуро как раз ребенок, как раз в деревне, как раз без матушки, которая с любовью бы укладывала мальчишку спать вечерами, наутро учила бы хозяйству, а днём рассказывала “как делать не стоит”. У Тецу только отец, рыбьи головы и запах сырого мяса, — компания к веселью не располагает.       — Эй, патлатый, ты идёшь или нет?! — шёпотом ругается мальчишка у окна, и Тецу шипит: “Да погоди ты!”       Он накидывает на себя потрёпанную жизнью кофточку, тихо придвигает к окну табуретку и лезет в окно, чтобы не разбудить батьку. Куроо даже не задумывается, как будет заходить обратно, ибо выйти бесшумно у него получалось почти всегда, а вот по возвращению он уже получал отцовских раздражённых “воспитательных”, во сколько бы ни пытался вернуться, как бы бесшумно ни пытался красться. “Ну и подумаешь — получу. Поболит часик, да перестанет, а воспоминания на всю жизнь будут!” — каждый раз думает мальчонка, выбираясь к друзьям.       Сегодняшнее похождение не будет похоже ни на одно предыдущее. К этой ночи они готовились, они эту ночь ждали. А дело всё в старенькой городской легенде, которой пугают детишек, мол “Нече к скалам соваться”. Рассказал эту легенду никто иной, как местный детский авторитет — Цукишима Кей. Его странненьким считали, однако пацанёнок был не по годам умён: умел читать и писать, вёл себя как взрослый, характером, правда, не вышел, но все скидывали его выходки на наследственность — больно уж родители были “не от мира сего”. То эксперименты на людях ставили, то церковь попрекали, один раз даже спалили хозяйство местного попа, так их избили до смерти, чтоб остальным неповадно было, и Кей остался жить со старшим братом. Удивительно для жителей было то, что мальчишка нисколечки не горевал, наоборот — гордился предками. Оттого отец Тецуро запрещал общаться с сынком неугодных. Оттого Тецуро только больше хотел с ним общаться.       Дошло до того, что Тецуро ежедневно выбегал на улицу и искал светлую одинокую макушку, чтобы подоставать с вопросами. Оказалось, что Кей был на два года младше и на десять лет старше морально — разговаривал, как взрослый состоявшийся дворянин и смотрел на всех свысока.       — Слушай, а почему к скалам на берегу почти никто не подходит? Там же та-а-ак красиво, — доставал в очередной раз Тецу, склоняя головешку вбок и прикладываясь ухом к собранным коленям.       Цукишима, деловито перелистывая книжку из закромов родителей, усмехался и щурил глаза:       — Правда не знаешь? Балбес. Каждое полнолуние к берегу приплывает одинокая-одинокая сирена, страшная, как сама смерть, волосы чернее ночи облепляют худющее лицо. Она тянется костлявыми руками к скалам, царапает камень ногтями и... — мальчишка оборачивался по сторонам, нагибался к Тецу ближе и тихим шепотом, будто тайну рассказывал, продолжал, — громко кричит, вопит, стонет, будя местных. Знаешь, как вопит?       — Как? — с распахнутыми от страха глазами спрашивает Тецу.       Цукишима пальцем подзывает ещё ближе к себе, и Тецу покорно тянется.       — АААААААААААААОУОА-А-А! — орёт в ухо Кей и тут же начинает ржать, видя, как друг от испуга дёргается и падает спиной назад.       — Дурак! Нельзя же так делать!       — Ой, правда? А я не знал, — почти невинно пожимает плечами мальчишка, — Прокляты эти скалы, короче. Говорят, сирена потеряла свой прелестный голос от любви к человеку, который её обманул. Она охрипла и потеряла рассудок, а теперь приплывает в отчаянии каждый месяц в одно и то же место, чтобы докричаться до возлюбленного.       Тецуро эта история показалась настолько же романтичной и грустной, насколько нереальной. Он, конечно, ребёнок, но даже дети знают, что сирены не любят показываться людям. Поэтому Куроо рассказал о легенде каждому мальчишке в округе и подбил проверить её правдивость в следующее полнолуние.       Мальчишки бредут вдоль берега, наклоняясь с каждым шагом всё ниже и ниже, врезаются друг в друга, тихо ворчат, пока самый старший ведёт их к скалам поодаль от деревни. Видимость скудная: дорогу освещает лишь луна, да её отражение в воде. Периодически кто-то пугается случайных касаний друзей, кто-то дёргается от завывания ветра, но детишки сгребают страх в кулаки, напрягают плечи, стискивают зубы и идут дальше. Шаг, третий, десятый, доходят до ста и по новой начинают считать, чтобы было не так боязно. Они забираются на скалу змейкой, взявшись за руки, чтобы никто не упал. Ветер задувает сильнее, забираясь под одежду, снося самых худых в компании. Уже на вершине становится до ужаса тихо на мгновение. Дети останавливаются, прислушиваются.       — Да нет тут никого! Зря только время потратили! — шипит один мальчишка.       Ребята тихо перешёптываются: “Может, правда не стоило? Спали бы себе в постели”. Раздражённый мальчуган демонстративно расцепляет руки и настойчиво топает обратно. Шаг, три, десять — и...       — ААА-аа! — слышится шлепок тела о камень.       Толпа резко вздрагивает и прижимается ближе друг к другу. Неожиданно снизу доносится звук разбивающихся о скалы волн, ветер снова задувает уши, бьет по перепонкам свистом.       — Ты в порядке?! — обеспокоенно кричит самый старший.       — М-меня к-кто-то схватил! За ногу схватили! Я упал!!       Мальчишка бегом возвращается к остальным и прячется за спины, хватаясь холодными пальцами за чью-то рубашку. Страх разгоняет кровь, подсказывает сбиться в кучу и отойти к краю, слиться с камнем, чтобы не знать, кто схватил товарища за ногу и опрокинул. Более никто не шепчется — вдруг “монстр” услышит? Вокруг безграничное буйное море, острые, как пики, скалы и ни единого взрослого. Никого, кто мог бы их спасти. Кто мог бы разогнать гнетущую тьму лампадкой, прижать к себе, утешить и нежно-нежно спросить: “Чего же вы, мальчики, ночи испугались?”. Они одни на берегу, до ближайшего деревенского домика бежать минут пять, в темноте — все десять, им приходится молиться. И ветер молится с ними: шёпотом сковывает молодые тела, скрипит надрывно в мольбе несчастной. А море тоже не успокаивается — с собой зовет, на глубину, просит погостить, да покормить собою рыб зубастых, голодных. Дети медленно шагают назад, к обрыву, спиной шагают, ибо отвернуться страшно. Шаг, три, десять...       Куроо делает маленькие шажочки, осторожные. Он за спинами в полутьме не видит ничегошеньки, слышит только вой то ли ветра, то ли существа какого. Тецу думает, что живые так не стонут, что люди, что звери. Как минимум раненные, как максимум — обернувшиеся призраками ради мести. Хотя Тецу сложно думать в принципе — он инстинктивно от страха назад пятится, как и все. Как и у всех: шаг, три, десять, только Тецу, маленький глупый Тецу, забывает, что земли у него под ногами не как у всех. Его хватает только до восьми. До десяти его пятка не дотягивается, до девяти носок не достает. Он оступается тут же, теряет равновесие в мгновение, пальчиками детскими тянется к чужой спине, а схватить не успевает. Он назад заваливается, успевает только испугаться и закричать.       Громкий вскрик позади пугает детей, и те рвутся со скалы, крича от страха, пускаются врассыпную до дома кто-куда, несутся, не оглядываясь. Куроо даже крикнуть до конца не успевает, как падает спиной в воду. Раздается шумный всплеск. У Тецу рот открыт, глаза от ужаса вылезают, щиплет солёной водой, он её же глотает. Руками размахивает, болтает ногами, пытаясь оттолкнуться от дна, но дна под ногами и не нащупывает. Он плавать, глупенький, не умеет: не научил его батька, не показал, как надо. Ему дышать трудно, он водой захлёбывается, пузыри из себя выпускает и тонет, тонет, как якорь. В голове ни единой мысли, только паника. Он бы заплакал, не будь под водой. Позорно заревел бы, как девчонка. Куроо падает всё глубже, пока не ощущает толчок в спину, и паника захлёстывает по новой, с ещё большей силой, когда воображение рисует страшных-страшных рыб, приплывших полакомиться. Его подталкивают ещё раз, ещё и ещё, пока голова, наконец, не всплывает к воздуху. Тецу судорожно вдыхает, широко раскрывая рот, пытается надышаться, все еще руками размахивает, бьёт ими воду, брызгает во все стороны. Кашляет, вдыхает часто-часто и моргает раз двадцать в секунду. Спина чётко ощущает сильный толчок, и Куроо уже касается носками дна, кое-как перебирает ногами и встаёт увереннее, тут же оборачивается и вздрагивает. Из воды еле-еле различимо в темноте выглядывает макушка ребенка. Он смотрит исподлобья и толкает к берегу снова. Тецу растерянно сглатывает, завороженный светящимися глазами, и выбирается по грудь из воды.       — Тебя мама не учила к морю не соваться и со скал в воду не сигать? — подаёт голос мальчишка. Интонация такая, будто взрослого изображает. Будто уже успел устать от выходок непоседливого Куроо.       Тецу, удивлённый, оборачивается и застывает, как вкопанный. Ему бы хоть минутку, чтобы осознать произошедшее, но он всю минутку глупо пялится на спасителя, нервно теребя пальцы. Очухивается только после непонимающего взгляда в стиле: “Ты немой или просто умом не одарен?”.       — Н-нет... В смысле да! Ну. У меня нет мамы.       Они смотрят друг на друга ещё какое-то время. Куроо трёт раздражённые глаза, мальчишка в ответ просто моргает с явным непониманием. Тецу, недовольный молчанием, решает тоже задать вопрос — не проглотить же ему язык и молча уйти от какого-то интересного мальчишки, в самом деле. Тецу слишком любит заводить друзей, чтобы оставить кого-то в покое.       — А что насчет тебя?! Ты ведь тоже в воде! Тебя мама тоже не учила?       Вместо ответа Тецу толкают в очередной раз, теперь со вздохом.       — Дальше сам. Ходить умеешь, не маленький.       Куроо выбирается на берег, скорее даже выползает, оглядывается и видит, что мальчишка никуда не уплыл. И Куроо решает плюхнуться попой в песок на мели, а не поблагодарить и уйти. Если мальчик остался — значит, он хочет побыть с Тецуро подольше, а в таком случае Тецуро просто не может отказать. На самом деле, конечно, ни о чём таком мальчишка в воде и не думал, просто Куроо умеет убеждать. Сам себя. По праздникам — окружающих.       — Ну и чего ты уселся? — с раздражением спрашивает головешка в воде, — Тебя дома не ждут что ли?       — А тебя? — бестолково перекидывает стрелки Тецу, — Разве тебя не ждут родители? Или ты до утра в воде собрался остаться?       — Не твоего ума дело. Чем быстрее ты уйдешь, тем быстрее я окажусь дома, знаешь.       Мальчишка фырчит и вздыхает. Куроо, конечно, дурачок, но даже он понимает, что раздражает собеседника. Он помогает себе руками, пока встаёт, отряхивается.       — Аа-а, понятненько. Тогда спасибо за спасение, и... — как же Тецуро не хочется договаривать, — Я пошёл?       — Ага, давай уже.       В чужой речи сквозит безразличием. Тецу грустно вздыхает, разворачивается и... Да без “и”! Любопытство берет верх, туловище вертится обратно в сторону мальчишки, и слова сами слетают с губ с самым задорным тоном:       — А ты будешь здесь завтра? Может, утром? Я, кстати, Куроо Тецуро, мне девять с половиной, так папа сказал! А тебя как зовут?       Куроо стреляет вопросами, как из пушки, и с каждым словом лицо мальчика искажается смятением всё больше. Покорно прождав, пока собеседник соберётся с ответом, Тецу с трудом разбирает бормотание в воду. Что-то, вроде: “Вечером, может, покажусь, если родители отпустят”. Тецу победно улыбается до ушей, кивает, непонятно кому, и, непонятно зачем, показывает большой палец, выкрикивая: “Я приду!”.       Уже уходя, Тецу краем уха слышит неуверенное, тихое и робкое: “Козуме Кенма”.       Куроо просыпается, подрываясь с кровати, как от кошмара, старается отдышаться и хватается за простыни. Локтем он задевает стоявшее на табуретке ведро с водой, и она проливается на простыни, палубу, брызгами отпрыгивает в разные стороны. Охлажденная ткань отлипает со лба и падает на колени. Тецуро осоловело оглядывается, нервно дергая головой.       — Куроо-сан, Вы в порядке? — Лев встревоженно дёргается рядом, вскакивая со стула, и тянется руками к плечам штурмана. Он не ожидал резкого пробуждения старшего, грохота ведра об пол и окатывания коленей холодной водой, — Вам не стоит вставать, поверьте!       Юнга, показывая в панике странные жесты, уговаривает Куроо лечь обратно. Штурман, скрещивая руки на груди, укладывает голову на подушку и сверлит взглядом потолок, пытаясь переварить сон.       — Подождите, пожалуйста! Я сейчас всё уберу и сменю Вам повязку, хорошо? — речь Хайбы звучит торопливо и неуверенно, он выбегает из каюты за шваброй, оставляя после себя громкий хлопок дверью и беспокойного штурмана в недолгом одиночестве.