Гудини в цепях

— Я убью Сатору. Миленько улыбаясь, Сугуру сидел у койки. Иери подшаманила немного моё состояние, однако усталость никуда не делась. Использовать в таком количестве техники дыхания и проклятые техники всё ещё мне недоступно. Тц. Как же было мерзко от этого осознания, от собственной никчёмности. Все выжили, что меня радовало. Однако… — Проебали пальцы Двуликого… — с искреннем интересом рассматривала стыки на потолке, считала количество уложенных плиток. — Сколько?.. Шесть?! А где шлялся Удзуй? Нахер меня спасал… Я живая была, даже не при смерти. — Вообще-то, — он, видимо, стоял под дверью, — я блестяще следовал логике! — И в итоге что? Отлежалась бы я там пару часиков, ничего бы не случилось. Просто… передышала немного, вот и устала. А пальцы поценней будут жиз — — Нет! Тенген кулаком раскрошил угол стены. Сама же вещала Мегуми про тонкость общения с этими кадрами и сама же проебалась, причём лёжа в больничной палате. Сейчас будет отстойная головомойка. Как бы так её побыстрее прекратить?.. Проще согласиться и сделаться виноватой. — Маг ты или мечник, или простой человек! Жизнь превыше всего! — Ведь пока мы живы, мы всё ещё можем что-то изменить, — закончила за Тенгена. — Простите, Удзуй. Что-то мне нехорошо, ещё не соображаю. Сугуру помахал ручкой, выпроваживая громогласного Удзуя. А я помахала ручкой Сугуру, выпроваживая и его. Попытался, конечно, сопротивляться и остаться рядом на всякий случай. Гето вообще всё пропустил, будучи в командировке. Примчался, чтоб его, на следующее утро, первым рейсом. И теперь суетился вокруг, потому что Годжо планомерно исчез из поля зрения в качестве «следователя» по инциденту. Какие же они доставучие были, эти двое. Один придурок, второй нянька. Стоп. Это вообще не первоочерёдное. Клонило так дико в сон, что я не удержалась. Под капельницей можно позволить себе поспать подольше. Лязг металла постепенно проявлялся, словно я выныривала из глубоких вод, а потом лопнул пузырь. Мозг пульсировал по черепной коробке в такт ударам и скрежету. Не совсем понимала… в руках катана, а моё тело двигалось не по моей воле. О, так это сон-воспоминания? Духота этого места не давала нормально дышать, липкие от пота одежды сковывали движения, а противником был Кокушибо. Первая Молодая Луна. Ох, тот самый день. Сбоку атаковал Сатору, весёлый и озорной обычно, сейчас залитый кровью и жестокий. На чистых рефлексах, на ощущении окружающего мира, он не видел ничего вокруг: демон успел сделать два надреза, высекая глаза. Мы победим, а Годжо останется слепым? Нет. Мы победим, а они все умрут. Все. Где-то позади остался разрубленный на части Гето. Малышня была убита намного раньше. И мы знали, на что шли, оставляя поверженных далеко позади. Целью был Мудзан Кибуцуджи. Если изгнать первого из рода демонов, то и остальным прикажем долго жить. На то и расчёт. Один неосторожный шаг. Оступился. Тело упало. Светлая макушка перемешалась с пылью и кровью, прокатясь по полам. — Пиздец. Мне оставалось только обмазать подушку слезами, когда проснулась. Сердце стучало очень ровно, необыкновенно обычно. Зачем я тогда вообще посмотрела на него? Видела же лезвие, издевательски направленное на шею. Кокушибо — бывший охотник на демонов, не удивительно, что он по старой привычке рассекал шею. — Мальчишка пришёл тебя тоже проведать, — до боли знакомый голос разрезал ночное пространство. Откуда? — Уснул, на его несчастье. Рёмен развалился на кресле под окном, но не так, как делали это обычные люди. Его плечи, как и ноги, лежали на подлокотниках, голова запрокинута назад. В тени не сразу рассмотрела тело. Два алых огонька сверкнули и пристально впились в душу. — Почаще находись рядом с сопляком, он так теряет контроль. Скучно, знаешь ли. — Знаю, — хихикнула. Села в кровати, присматриваясь к такому странному Рёмену. — Вы с ним очень похожи, на самом деле. Как маленькая копия тебя. — Тц, но-но. За языком-то следи, мы в реальном мире, — глаза прищурились, губы расползлись в улыбке и даже стали виден ряд зубов с клыками. Коварный оскал. — Не в том положении ты, лунатая. — Верно. Даже поникла: сгорбилась над постелью и сминала тонкое одеялко в ладонях. Лунатая… звучало жестоко. Это было сказано достаточно уничижительно, не с той теплотой и лаской. Его голос старался прибить к полу гвоздями, а не погладить по душе, как раньше. Чёрт. Зачем все эти перерождения, если никто из нас не помнил прошлого, кроме меня?! Лучше бы и я не знала. — Говоришь, Итадори теряет контроль в моё присутствие? — откинулась на подушки, пересчитывая плитку. Со вчера ничего не поменялось. — Я так не думаю. — А? Что за бред ты несёшь? Двуликий подскочил с кресла, в два шага оказался надо мной, отбрасывая зловещую тень. Пытался задавить не только видом, но и раскрывая свою мощь: дыхание спёрло от нахлынувшей проклятой энергии, даже голова оказалась словно сдавленной. Так мои чувства продиктованы им? Это жгучее отчаяние, что стискивало горло и заставляло горбиться над кроватью, выжимало слёзы, это всё — не моё? Вряд ли… Словно Двуликий раздувал еле зачинающийся пожар. Значит, вот что он чувствовал сейчас. Ярость и бессилие. — Хватит, Сукуна. Хватит! — черёз слёзы посмотрела на него. Руки и голос дрожали. Тяжесть с души всё не уходила, лишь сильнее скрючивая над постелью. — Прошу, Сукуна, — вцепилась в запястье, опоясанное чёрными полосами, навзрыд моля. — Прекрати. Мне больно! — Слабачка. Может, постараешься, и сама? Резким движением Двуликий попытался скинуть руку. Дышать всё ещё было тяжко, но ради такого я готова выложиться на сто двадцать процентов. С чего он возомнил себя здесь королём? Я проявила стойкость, не упустив его запястье, а ему не понравилось: так сильно в кровать меня ещё не вжимали, сдавливая гортань. Мало того, что проклятая энергия душила, так и Двуликий Призрак впечатывал в подушку нечеловеческой силой. Разум начинал туманиться, избавлял от звуков, сжимал серостью зрение до мелкого кружочка. Что ж, раз он решил меня задушить здесь и сейчас… нет, из последних сил буду держать его руку. Намеренно ослабила хватку, сдвигая ладонь к ладони и сгребая его пальцы в тиски. — Про — — Ну же! — …Сти. Воздух вернулся. — Шибата-сама, я… В мутных очертаниях знакомого лица пропадали тату, словно чернила сгорали. Бедный Итадори, которого я втянула в эту кабалу, утирал лицо от слёз, вперемешку выговаривая то «Цуки», то «Шибата». — Юджи, тебе лучше всё-таки не приближаться. — Я не могу. Когда вы рядом, он… — парнишка обмяк, скатываясь с койки на пол, уткнулся в постель, кулаками сжимая простыни. Я села обратно в кровати, прочистила горло. — Почему… — Ты не… виноват… ни в чём, — касаясь макушки, легонько поглаживала мальца по голове. Хоть пальцы всё ещё дрожали, а голос периодически прерывался кашлем, стоило дать мальцу знать. — Таков уж Рёмен. Можно… с тобой поговорить откровенно? Карие глаза внимательно изучали, следили за моими движениями. Как же так вышло, что именно этот юнец оказался вместилищем Двуликого? Такая чистая душа, незапятнанная, оказалась втянута в кровавые игры Сукуны. — Что ты знаешь про Двуликого? Ты же с ним сосуществуешь, чувствуешь это. — Практически ничего, — шмыгнул Юджи, отведя взгляд, и вытер лицо рукавом толстовки. — Ну-ка, честно. — Не знаю. Какое-то месиво, — Итадори в упор игнорировал мой взгляд, несмотря на то, что голову из-под руки не убирал. — И это передаётся каждый раз, когда смотрю на вас. Но это не моё. — Попробуй за этим понаблюдать, хорошо? — я пыталась, честно пыталась улыбнуться, когда Юджи осмелился всё-таки посмотреть на меня. — Он сказал, что когда я рядом, ты теряешь контроль. Я думаю, что это не так. — Что же тогда, Шибата-сама? — Я придержу эту мысль на попозже, договорились? Но поделюсь с тобой кое-чем, никому не говори, хорошо? — мальчишка кивнул, сморгнул остатки слёз и, для верности, шмыгнул носом. — Я до безумства влюблена в Рёмена, хоть и звучит как бред. — Шибата-сама… — Всё же, он был человеком? Итадори хмурился, проворачивая в голове слова: весь мыслительный процесс, от отрицания до «что за бред», отражался на зарёванном лице. — В общем, не бери на себя и эти заботы. Я как-нибудь решу с ним вопрос сама, всё-таки не детское это дело, влезать в дела придурочных. Лучше иди отдохни, ночь на дворе, а тут ты караулишь. — Я ещё хотел Фушигуро проведать. С вами же… всё в порядке? — Ну, синяки останутся. Иди. Мегуми ещё не скоро очнётся, судя по тому, что говорил Гето. Он ещё пытался проворчать что-то нечленораздельное, но решил вмешаться Рёмен, проявляясь на щеке в виде глаза и рта: — Увидимся, лунатая. Рожица облизалась, и скрылась, когда Юджи попытался шлёпнуть по этому месту. Итадори ускакал ещё быстрее, пожелав отоспаться. Да уж. Теперь не уснуть. Головушка выдала только идею посмотреть, как поживал Мегуми. Может, у меня вышло бы ускорить процесс его восстановления? — Эй, Фушигуро, — коснулась его лба. Выглядел он и вправду неважно, да и жар… Туго обвязанный живот. Видимо, Иери удалила большую часть семян, питавшихся проклятой энергией. — Прости, Мегуми. Надавив на живот, применила технику через силу, обессиливая мелкие части семян, которые Иери попросту не смогла бы убрать, и стараясь не трогать силу самого мальца. Фушигуро проснулся, шипя и цепляясь за всё подряд, сминая то простыни, то впиваясь в меня, куда уж рука попадала. Повязка медленно покрывалась кровью, оставляя на руке влагу. Чуть-чуть, совсем каплю. Когда последнее семечко иссохло, я стукнула по кнопке над головой Мегуми. Иери не спала, примчавшись достаточно быстро: выслушала сначала мой отчёт, потом подлечила мальца обратной техникой и отвесила мне подзатыльник. Хорошо, что не включала свет, иначе бы точно заметила кровавые пятна под кожей в форме чьей-то руки. Она бы точно догадалась, что произошло. Но этого не случилось, а завтра можно будет одеться во что-то с горловиной, чтобы скрыть от остальных следы удушения. Как же накладно. — Ещё бы чуть-чуть, — выстонал Фушигуро, когда Иери ушла. — Прости, брат, — натянуто улыбнулась. Мегуми через силу двинулся в постели, освобождая место, пару раз «похлопал» рядом с собой. — Надо было убрать из тебя остатки этой дряни. — Ага, — на выдохе. Я улеглась рядом с ним, обвивая руку и вжимаясь носом в плечо. — Жёстко нас разъебали. И как они пробрались через барьер Тенгена? — Годжо выясняет. Рядом с Мегуми было по-домашнему тепло, несмотря на запах медикаментов и выстиранные простыни, так отчётливо пахнувшие химией. Как же не хотелось куда-то дальше идти и что-то делать, даже думать над поступком Двуликого не было желания.