Завтра

Этим холодным октябрьским вечером я решил, что следующий день будет последним. Встречая безрадостный восточный рассвет, я совершу самоубийство. Блеклый серп луны выглядывал и смотрел на меня из-за облаков. Ветви берёзы шумно качались на ветру. На скамейке было написано «Н + В», а сверху вырезано сердечко. Сидя под фонарём, я смотрел в горящие тёплым светом окна соседнего советского дома, наслаждался теплом от меховой куртки и думал над тем, что в каждом из них таится своя, уникальная жизнь, но все эти жизни сокрыты от меня, все они за занавесом, никто не хочет их открывать, показывать другим, ведь их жизни — это их собственный долгий, наполненный ошибками и страшными воспоминаниями путь, а он слишком интимен, чтобы его раскрывать. Я ведь и сам такой же, я и сам не очень-то хочу рассказывать кому-то о своих проблемах, навязываться в чью-то компанию, я тоже закрылся за старой оборванной шторой. Все те накапливающиеся ещё со времён школы проблемы снежным комом поглощали меня. Вылетев из колледжа на втором курсе, я попал в долги, нужно было платить за квартиру, начал работать, но из-за какого-то алкаша меня выкинули даже из продавцов-консультантов, с моей больной спиной это чуть ли не единственная работа, которая не убьёт меня через месяц. Мать с отцом развелись, теперь у отца тоже нет ни денег, ни своего жилья, может, конечно, их расставание и к лучшему, но моё положение от этого легче не стало. Единственный выход сейчас — это смерть, любым способом — смерть, любой ценой — смерть! Рассматривая свои холодные, огрубевшие ладони, покрытые ссадинами и порезами, я заметил на часах время — 22:04. Стало совсем темно и холодно, ухмылка неба тёмно-серого цвета совсем ушла за тучи, звёзды тоже спрятались и никто, никто не хотел меня видеть. Еле-еле поднявшись со скамейки, я схватился за голову и чуть не упал, в глазах резко потемнело, на и без того мрачной улице стало ещё мрачнее, встряхнув головой, я побрёл в свой прогнивший подъезд. Проходя по небольшой, усыпанной грязными оранжевыми листьями аллее, задумался, как же тут всё поменялось с тех пор, как я ещё совсем маленький, когда только пошёл в первый класс, летел на своём велосипеде по этой самой аллее и громко смеялся. Но детство прошло, прошли и его безмятежность, его спокойствие, слишком быстро настала взрослая пора, появилась ответственность, серьёзность и другие пороки старого человека. А вот бы остаться молодым навечно и больше не стареть, как герои культуры, как Пушкин, Цой, Горшок, Лермонтов. Пиная ногой камушек, я шёл мимо серых панелек под светом фонарей, который отражался золотом в ручейках, текущих по разбитым кирпичам тротуара, пока не дошёл до своего дома, который был таким же, как и все в округе — невзрачным и унылым. Когда я приложил ключ к домофону, дверь с писком открылась и впустила меня в тёмный подъезд освещённый лишь одной старой лампой без плафона, где возле лестницы лежал шприц и бедный человек в ободранной одежде, он тихо спал, его никто не выгонял, его все знали, это был хороший мужик, но оставшийся в один момент один, он не смог реабилитироваться и потерял себя. Я посмотрел на него и, убедившись, что он жив, пошёл по ступенькам наверх. Стены подъезда были снизу зелёные, а сверху желтовато-белые, они были все исписаны различными каракулями уличных художников и просто вандалов, исклеены листками с рекламой различных услуг и работ, запрещённых работ в том числе, возле двери в мою квартиру на пятом этаже было написано: «Цой жив!». Провернув ключ в двери два раза, я открыл эту дверь, открыл вторую и вошёл в свою обитель. Она, конечно, не совсем моя, но я тут всё обжил и чувствовал себя как дома. Я снял старые ботинки, поставил их под небольшую табуретку, стянул куртку, повесил на крючок, кинул шапку на табурет и прошёл на кухню, меня окружали рваные обои, которые в некоторых местах отсутствовали, потолок был побит, с него осыпалось покрытие, а краска потрескалась. Посмотрев в чайник, я понял, что он пустой, наполнил его почти до краёв водой из ржавеющего крана, поставил на плиту, а сам пошёл, обходя старый деревянный стол, бережно накрытый бабушкиной скатертью, в свою комнату. Моя комната — моя крепость. В небольшом пространстве, где есть только кровать да одна большая тумба, повсюду раскиданы вещи, бутылки, пустые упаковки от еды, валялся разбитый в гневе телефон, у стены, напротив двери, лежала куча картонных коробок. Я включил тусклый свет старой люстры и переоделся, пока переодевался думал, как будет лучше? Утопиться в реке? Или перерезать вены? Может, повеситься? На кухне раздался свист чайника, я снял его с плиты и налил кипяток в кружку с пакетиком черного чая, неловко сел за стол на пошарпанное кресло, немного подождал, слушая ритмичное тиканье часов и гул холодильника. Взглянул в окно и увидел там птичку, дремлющую на подоконнике, ещё там был город, река и промышленный район за ней, высокие трубы устремлялись в небо и испускали дым — признак жизни города. Внезапно я вспомнил бабушку, она так постарела, вот кажется, что ещё вчера мы с ней гуляли по городскому парку и на ней не было ни одной морщинки, а сейчас… К сожалению, время дотянулось и до неё, а я надеялся… Как жаль, что мы все растём, все мы стареем, меняемся. Я бы так хотел остаться подростком, я бы хотел остаться там, в солнечном и красочном детстве, с первой любовью, со школьными друзьями, с детскими страхами и интересами. Я бы очень хотел вновь прыгнуть в холодную реку и не бояться простудиться, а просто наслаждаться этим временем, наслаждаться так, как, к сожалению, я не делал этого, когда мог. По моей щеке покатилась слеза, причиной которой являлось потерянное время. Оставив недопитым горький чай, я пошёл умыться, охладить голову. Со скрипом открылась дверь в туалет, я повернул кран от ванны на раковину и прокрутил вентиль, закрашенный в центре синим маркером. Окатившись ледяной водой, я почувствовал себя немного легче, смотря в глаза своему отражению в зеркале, я не мог поверить, что так поменялся, на секунду вспомнилось мое детское лицо. Зевая, я дошёл до кровати и упал на неё, хотелось просто заснуть и не думать ни о чём. Я перевернулся на спину и положил руки на грудь. Стало стыдно за себя, за двадцатилетнего мужика, который нигде не преуспел в жизни, который живёт на деньги отца и матери, у которого ничего не получается даже в обычном общении с людьми. Лежит и ноет тут, а ведь мог бы попытаться всё исправить, поменять что-то в своей жизни, научиться чему-нибудь полезному. Нет, я слишком слаб, слаб настолько, что даже прощения у своих старых друзей попросить не могу, но, когда они передо мной извиняются, то тут я конечно самый крутой и самый важный, и не нужны мне ваши слёзные извинения, и вообще… нахуй идите. Помучив себя подобными мыслями ещё немного, я уснул в последний раз. Меня разбудила вибрация и громкий рингтон моего телефона, я ответил на звонок спросонья и услышал там голос своего друга. — Алё, прости-и-и, што так посдна, я тут у Витьки, мы немно-о-ошечка выпили, по поводу его дня рошденья, ты не мог бы помочь мне добраться до хаты, а то Витька-а д-д-девушка не отпускает, я тебе дам на такси, не перешива-ай. — Пьяный дрожащий голос пробубнил тихонько в трубку. Я резко подскочил, вспомнив про праздник, и про то, что обещал прийти. Стало стыдно. — Хорошо, сейчас приеду. Я включил свет в комнате, ослепил себя и вышел в коридор, так как я не раздевался перед сном, мне оставалось надеть только куртку, шапку да ботинки. На часах было 2:42, автобусы уже не ходят, пришлось вызывать такси. Бегом спустился по лестнице и вылетел на улицу, на которой меня обдало холодным ветром. Прямо у подъезда стояло грязное цвета металлик авто отечественного производства, а в нём сидел толстый усатый мужичок. Я открыл правую заднюю дверь и закинул свой зад на сидение, укрытое каким-то импровизированным чехлом, назвал водителю адрес, и мы тронулись. Ночной город не менее уныл, чем утренний или дневной, но у него есть своя атмосфера. Мимо нас пронёсся дорогой автомобиль с громкой музыкой и плотно затонированными окнами, водитель такси тихо и неясно выругался, но меня отвлекать не стал. После этого я уснул и проснулся только тогда, когда таксист начал меня тормошить. — Можете подождать немного? Мне друга забрать надо, он пьяный просто, деньги тоже у него. — Сходу спросил я. — Нет уж, пьяного я не повезу, да никто не повезет, а если он блеванёт у меня в машине? Если ещё чего-нибудь сделает? Деньги неси, и я поеду. — Мужик, ну будь человеком, он живёт в другом районе, я не хочу пиздошить с ним через пол города, а с твоей машиной всё нормально будет, мамой клянусь. — Да хоть папой!.. — крикнул мужчина, но, немного подумав, всё-таки согласился. — Ладно… тащи сюда своего друга, но заплатите вдвойне! — Хорошо, хорошо, подожди только, я быстро. — Пять минут тебе! Я вышел из машины и подошёл к домофону, хотел уже набирать номер, но мой друг опередил меня и тут же вывалился наружу, запинаясь о порог. — Саня, ты деньги-то взял? — Спросил я у него. — Да не кипиш-шуй, фсё на месте, как и договаривались. — Поднимая свою пьяную голову на меня, ответил Саня. — Пошли, только аккуратно, если блеванёшь, нас с тобой сразу из машины выебнут. — Я немного помолчал и спросил у него — Ты меня понял? — Да понял-понял, не бзди, я почти трезвый. Мы уселись на свои места и было видно, как нервничает таксист, но я не придал этому значения, сказал ему адрес, а сам закрыл глаза и почти уснул. Меня разбудил спор Саши и водителя. — Ну фключи ты музыку, мне веселья охота. — Жалко требовал Саша — Я не буду ничего включать, заткнись, пока я тебя не выгнал! — Басом отвечал ему таксист. Я дёрнул своего друга за рукав, но он никак не унимался и продолжал требовать, тогда я толкнул его в плечо, и он обратил на меня внимание. — Этот мудак меня не понимает! Мне всего лишь нужно немного музыки! Неушели это та-а-ак сложно? Скажи ему! — Как ребёнок говорил мне Саша. — Саша, помолчи пожалуйста, ты хочешь идти домой пешком? — Бля-я, ну какого хера вам так сложно это сделать? — Риторически спрашивал мой друг. Вдруг водитель свернул ближе к тротуару, остановился возле него и повернулся к нам. — Дальше сами. — Коротко и ясно сказала толстая, небритая рожа мужика. Мы молча вышли из машины на тёмную холодную улицу, я вышел на середину тротуара и выдохнул, клубы пара вышли из моего рта и пошли вверх. Саша подошёл ко мне с недовольным лицом и хотел что-то сказать, он согнул руку в локте и тряс ладонью, смотря на меня с укором и злостью. — Ты что-то хочешь сказать? Хочешь меня упрекнуть в чём-то? Саш, поди проспись, ты ведь еле стоишь. — Да ты мразь! Вот какой из тебя друг?! Ты же даже на блядский день рождения не пришёл, ты же у нас такой занятой, философ бля. Да ты только и делаешь, что ноешь! Ты сам-то ведь нихуя и не сделал, ты только с родителей да с друзей своих спрашиваешь! Бля-ять, какая же ты свинья, хуже тебя я ещё не видел никого. — Его слова звучали как гром. Мне было трудно держать себя в руках, не столько из-за того, что он меня оскорбляет, сколько из-за правдивости его слов. Кулаки сжимались и разжимались, руки потели, я всё больше был уверен в своей судьбе. Алая ярость закрыла мне, словно бельмом, глаза и уже бальзамировала мозг, всё больше я подчинялся этому чувству, всё больше я ненавидел человека, который всё еще тут, и всё еще поливает меня ведром правды. Я сжал кулак в последний раз и резким ударом вогнал его в живот, Саша поперхнулся, у него сбилось дыхание, он опешил и замолчал. Постояв ещё немного, я развернулся и пошёл домой. Мимо меня проезжали машины с характерным звуком двигателя, на балконе пятиэтажки кто-то танцевал и курил, по соседней улице с включенной сиреной спешила скорая. Пока я шёл домой, я сотню раз обдумывал сегодняшний день, обдумывал следующий, я был так подавлен, что даже на завтра меня уже не хватало, я начал думать, чтобы перенести свою смерть на один день раньше, мне уже не был важен рассвет, мне не было важно, что обо мне думают Саша и Витя, мне было плохо. Когда я шёл по мосту пошёл снег, пошёл первый снег, я встал возле перил моста и наклонился вперёд. «А может?..» Нет. Пойду домой. Снежинка попала мне прямо в глаз, я потёр его и выставил руку вперёд, хотелось, чтобы она наполнилась белой пылью, хотелось растворится в нём, стать им и просто падать на головы прохожим, быть равным перед всеми, просто падать и лежать, пока не растаешь. Я высунул язык и поймал одну холодную частичку. Это было так глупо, я снова ощутил себя ребёнком. Помню, когда ходил из садика домой с мамой, ловил ртом снежинки и рассказывал ей с кем я сегодня подружился. С такими тёплыми воспоминаниями я дошёл до своего пристанища, вошёл в гнилой подъезд, осмотрел его, лампочка без плафона на месте, краска на месте, все рисунки и рекламы на месте. Всё тут, но чего-то не хватает… Мужика в ободранной куртке, видимо, он просто поднялся и ушёл, может сам, а может быть его выгнали безумные подростки. Судьба его мне теперь неизвестна. Еле переставляя ноги, я поднимался наверх и отсчитывал секунды. Отпер свою дверь, разделся, повесил куртку на крючок, кинул шапку, поставил ботинки под табурет. Посмотрел на время — 3:57. Допил холодный чай на кухне, посмотрел в окно, огни завода уже не горели, дым из труб не шёл, город спит. Переложил шапку, взял табурет и перенёс в свою комнату, закрепил верёвку. Комната была готова, город был готов, друзья были готовы, я тоже был готов к своей смерти. Пошёл в туалет, последний раз взглянул на себя, осмотрел своё лицо, повернул вентиль, закрашенный в центре синим маркером, умылся холодной водой. Я снова зашёл в свою комнату и от её пейзажа у меня затряслись руки, обмякли ноги, пот резко начал пробиваться сквозь кожу и оставлять еле заметные пятна на одежде. На глазах снова навернулись слёзы, в голове предательски возникали столь тёплые, добрые воспоминания из детства, я вспоминал, как аккуратно утирал слёзки милой девочке, которую любил когда-то, воображал её лицо перед собой и смотрел ей прямо в глаза, вспоминал, как дрался с гопарями, спасая друга, вспоминал поездку в другой город с бабушкой, все это выбивало у меня улыбку на лице и ещё больше солёных слёз. В моей голове столько историй, я бы мог написать не один роман. Я бы ещё столько всего мог… Меня охватил гнев, я схватился за волосы двумя руками, упал на колени и громко отрывисто крикнул, чем, наверняка, разбудил соседей. Хныча, я встал с колена сначала на одну ногу, а потом выпрямился полностью, вновь осмотрел все коробки, тумбу, кровать, табурет и петлю над ним, стоял и смотрел на это всё минуту, долго рассматривал каждый угол. Подошёл ближе к табурету и пнул его, он отлетел в какую-то коробку. Обессилев, упал на кровать, укрыл себя покрывалом, согнулся в калачик и снова заплакал, я больше не желал уходить, я хотел всё отменить, остановиться, мне нужно было просто подумать, как перестать скучать по собственному детству. Вдруг комната обернулась летним зелёным парком, где кричат маленькие дети и чирикают воробьи, кровать превратилась в свежескошенный газон, потолок стал небесно-голубого цвета, его перекрывали высокие клёны и дубы, тусклая лампочка стала ярким солнцем, а мимо меня ходили дети. — Ба! Бабушка! Тут мальчик плачет! А папа говорит, что нельзя плакать… Бабушка, а почему тогда он плачет? — Солнышко, мальчик просто не может смириться с потерей, он не знает, как ему жить настоящим, он слишком часто желал остаться в прошлом, поэтому пропал в своих желаниях. Он не может понять, что всесильных людей не бывает, ему кажется, что он одинок в своей мечте. — А какая у него мечта? Может быть мы ему поможем? Бабушка, а он на меня похож! У него даже родинка над бровью есть! — Поздоровайся с ним, как папа учил, может он захочет с тобой дружить, мне кажется, что он просто обиделся на кого-то, точнее на то, что этого «кого-то» нет. Я поднял голову и замер. Внутри смешались все чувства, мне хотелось его и обнять, и ударить, и убежать, и заплакать. Мальчик протянул мне руку и сказал: «Привет, как тебя зовут? Давай дружить!» Я ещё долго смотрел на него, рассматривал его знакомое лицо до режущей боли в сердце, но потом молча пожал ему руку и с каждой секундой всё больше убеждался в том, что передо мной стоит тот, кого я так долго ждал. Ко мне пришло смирение.