Особенный календарь

      Стальные стрекозы гораздо легче, когда не путаются в волосах. Стальные булавки гораздо легче, когда не фиксируют крылья. Марта поправляет на стене рамку и смотрит в дождь.       Голодная осень слепо падает во вздрагивающее стекло, капля за каплей, впитывается в стены. Окна будто вот-вот растрескаются изморозью.       Марта расчёсывает медные волосы и извлекает с десяток стрекоз. Блестящие и липкие, они слабо мерцают глазами и со звоном растворяются водой — у Марты все пальцы в серебристой крошке. Она закрывает окно, в последний раз вдохнув воздух, пряный от листьев.       Сворачивается в постели, почти как кошка, и слушает наступление темноты. Та и правда погружает мир в себя со звуком. Марта чувствует, как он резонирует в костях.       В пятницу вечером ей особенно одиноко — она справляется. Марта поворачивается на другой бок и закрывает глаза, потому что довольно, даже неловко так долго подглядывать в окна. Ветер, ласковый в своей резкости, свистом убаюкивает. Частички на руках Марты искрятся почти как звёзды.       В случайный момент ночи приходит кто-то. Тёмным силуэтом замирает за окном. Тихо. Наклоняет рогатую голову. Образ опасно близко, слегка размыто в безлунности. Он пахнет хвоей и пеплом. У него нет ни имени, ни даже лица.       Силуэт исчезает между взмахами ресниц. Марта не моргает. Марта спит.       Когда наступает туманное, почти акварельное утро, она надевает белоснежную блузку и выглаженные брюки. Садится за стол с застывшей серьёзностью, листает пожелтевшую книгу. Читает только литературу первой четверти двадцатого века. Не признаёт другое время. В её доме времени и вовсе не существует.       Когда Марта устаёт и ненадолго забывается новым эфемерным сном, становится оглушающе беззвучно. Сознание плещется в мутной дымке. Бледность опускается на скулы. Марта натыкается на что-то трепещущее и сухое, пытаясь полусонно протереть глаза. Мёртвые бабочки, помещённые под стекло, пришли мстить. Облепили лицо, шелестят совсем не как листья. В горле становится сухо. Марта режет пальцы о крылья.       Хлопает дверь. Марта садится. Застывшие бабочки разбросаны по постели, скрючив лапки. Придётся вернуть их после. Марта, растрёпанная, нежно берётся за протянутую руку, поднимаясь.       В субботу ей не одиноко, но Виола приходит, нарушает слишком яркой чернотой длинных кудрей приглушённость комнат. Марта никогда не видела в её локонах стрекоз.       Она устраивается в гостиной, подав гостье чай. Почти как героиня романа, элегантно садится. Виола сама к ней тянется, поставив чашку.       Пахнет жасмином и кориандром. Марта приобнимает в полсилы и гладит по голове, едва касаясь ладонью, чтобы вцепиться в волосы. У Виолы от этого странное чувство, из-за которого она напряжённо сжимает губы и плотнее сводит ноги. Кашлянув, она тянется к чашке и делает новый глоток. На языке остаётся мягкость шиповника.       Марта спрашивает, какой сегодня на вкус туман, отпуская гостью к подушкам. Виола пожимает плечами.       — Расскажи мне?       Под тиканье часов Марта стреляет своими зелёными глазами мимо неё.       — Мне показалось, что он как клубника. Таким он выглядел из окон.       Виола кивает, не задавая вопросов, жуёт, посыпая губы крошкой зефира.       Снаружи снова начинает выть ветер. Два раза мигает люстра. Марта криво улыбается и достаёт карты. Виола не понимает, как им удаётся играть с гадальными. Задумчиво смотрит на Колесницу, поддевает ногтем край.       Руки у Марты ловкие, а ум скорый, но она всё равно проигрывает, расстроенно швыряет на стол бумажки. Она задолжала Виоле уже пять желаний — побеждать так просто, когда не помнишь всех правил, — та опускает голову в пол и размышляет. Не к месту вспоминает непреложное, звенящее в голове голосом Марты: «Не целоваться». Виола совершенно не помнит, кто его придумал, но знает, что это верно. Так же естественно, как туман. Виола перекидывает в руках карты и представляет табличку в общественных местах.       Так и не придумывает ни одного-единственного желания.       В воскресенье Марте холодно. И не то чтобы кто-то не закрыл окна, просто бывают такие дни, когда просыпаешься вся в одеяле — а это не одеяло, а звёздная ночь. Цепляешься за что-то, как можешь, широко раскрываешь глаза, смотришь за стёкла. Оттуда глядят только незасыпающая мгла сосен и затягивающая, тяжёлая пустота неба. Марта дожидается появления лучей солнца и впервые вздрагивает.       Видеть сейчас Виолу всё же лучше, чем звёздное небо. Марта ссыпала бы всю его серебристость без жалости. Она садится за кухонный стол, подставляя себя свету. Ей удаётся держаться.       Марта смотрит на гостью с голодом, с до краёв расплескавшейся по радужке тоской. Виола улыбается той лёгкой ленивой улыбкой, которая бывает только в первые полчаса после рассвета, и поправляет медную, упавшую на лицо прядь. Марта обнимает себя руками и опускает взгляд на медленно поднимающийся от еды пар.       К полудню почему-то первыми начинают неметь губы и кончики пальцев. Марта провожает Виолу до двери и идёт принимать ванну. Горячая вода молниями распространяет тепло по телу. Марта добавляет побольше пены и ныряет с головой.       Ночью слышится скрип дома, будто тот стал на много лет старше. Марта без сна, как тень, слабо раскачивается на подоконнике, прикладывает ладонь к прозрачности. Напевает без слов. С другой стороны загорается след от дыхания. Марта отдёргивает кисть.       Виола думает, когда ей прийти. Потому что невежливо, если рано, и непростительно, когда поздно.       Объявляет: «Сегодня особенный день». И приходит в четверг. Появляется на пороге, вся такая сияющая, девушка с афиши высокобюджетного сериала, и эффектно откидывает волосы. Марта едва не скрипит зубами. Одиноко ей было во вторник. Тогда, не теперь. Снова не то. Марта заставляет себя успокоиться.       Сегодня, едва выдерживая тяжесть позвоночника, она хочет только закрыть глаза и дышать-дышать у шеи Виолы. Но она слишком сильная для всего этого. И в конце-то концов прикосновение — только ожог. Кожа не создана для того, чтоб её касаться. Марта вспоминает мягкость чернильных волос между пальцев и отворачивается.       Солнце заливает всё розовым, потому что вечер. Из окна терпковато тянет дымом. Всё вокруг притворяется спящим. Безжизненным, как и книги на полках.       Марта не понимает, как это происходит, но всё равно оказывается в ласковых руках. И воздух вдруг пахнет чем-то сладким. Марта послушно опоясывает спину.       «Не подруги», — думает. Ещё тогда, в том пасмурном дне на краю зимы они договорились, что ими не будут.       Но как тогда?       Виола осторожно вдыхает и опускает грудную клетку. Залезает под блузку, проводит рукой вниз по рёбрам. Живот мягкий, и — да чего она там не видела? — она сглатывает.       Марте холодно, почти до слёз морозно. Она прижимается щекой к груди, слушает сердечко: должно быть хоть что-то тёплое. Виола гладит её лопатки.       В понедельник Марта находит всего трёх стрекоз и трогает пальцами их тельца, пока они вяло ползают по простыне. Ей страшно. К окнам всё липнут листья. И даже гнить начинают как будто сразу. Марта дочитывает книгу и бездумно гладит корешок.       Вечером она ссутуливает плечи, поплотнее затягивая пояс пальто. Жадно смотрит вокруг. Потому что небо — ртуть. И глаза Виолы — тоже ртуть, только ярче.       Марту подталкивают в спину. Она оглядывается недовольно. Молчит.       — Ты же не можешь целыми днями сидеть дома!       Марта резко разворачивается всем телом. Так и хочет сказать, что может. Ещё много чего на самом деле. Например, ухватиться за этот полупрозрачный шарф, едва не срывающийся с шеи, и…       Марта ничего, конечно, не делает. Только бросает:       — Тебя не спрашивала! — И, шагая, пинает мелкий камушек.       Как только Виола не понимает?       В среду отвратительно солнечно. Это придаёт комнате пожелтевший от старости вид. Марта нервно смахивает волосы с лица и осторожно извлекает булавку. Вертит её задумчиво перед глазами. Когда она помещает новую бабочку под стекло и вешает на стену, внутри спокойно. Сегодня восхитительно быть одной. Так освежающе пусто. И совсем не холодно.       Марта длительно смотрит в зеркало, довольная собой. Начинается дождь.       Она держится за это своё чувство почти неделю. Деревья стали совсем голыми и острыми. И даже ночью снаружи не видно никого живого.       Марта думает всего секунду и сама заявляется во вторник. Потому что по вторникам одиноко, а родителей Виолы так кстати нет дома. Та открывает дверь мятая, мягкая в пушистом халате, крепче сжимает дверную ручку, без вопросов пропуская. Марта неспешно ступает в её комнату и тонет в сладком, вязком аромате цветов. Она здесь тоже лишняя. Интеллигентная студентка Оксфорда в покоях ученицы Алфеи.       — Хочешь есть? Я как раз собиралась, — неопределённо жестикулируя, говорит Виола. Глотает невысказанное «Почему ты здесь?»       Марта никогда не приходит без звонка.       — Да, пожалуй, — бросает она равнодушно. Разглядывает комнатный папоротник.       Виола сверлит её глазами ещё минуту и отправляется в сторону кухни.       Марта коротко сжимает пальцами края пиджака и с яркой улыбкой поворачивается, как бы между прочим говорит:       — Ладно, я буду твоей девушкой. — Треплет Виолу по волосам и обгоняет её по пути к столу.       Та вдыхает и только:       — Что?       В углу что-то бурлит в кастрюле и сочится жаром. Марта откидывается на стуле и закидывает ногу на ногу. И не думает отводить взгляд.       — Я задолжала тебе желания. Засчитаем как первое. — Небрежно пожимает плечами, хватая яблоко.       Виола несколько раз открывает и закрывает рот. Не знает, краснеть ей, бледнеть, падать в обморок или всё сразу. Нахмуренно наблюдает, как Марта самозабвенно жуёт, как будто уже забыла, что только что сказала. Её собранные в хвост волосы подпрыгивают при каждом резком движении головы.       В середине дня темнеет, как будто тучи почти насовсем поглотили солнце. У Марты начинает покалывать холодом кожу. Яблочный сок забрызгал губы. Виола не спорит. Наконец расслабляется и, опираясь на край столешницы, изгибается в наклоне.       — Учти: остальные я загадаю сама!