Только моё сердце навсегда останется с тобою

      Он сидит в фойе, ожидая, когда его пригласят, и комкает в руках папку с медицинскими документами. Это всё проклятые нервы, никак их не унять. Он уже не раз и не два сказал самому себе, что эти документы ему сейчас нужны и важны, он их так порвёт ненароком, да и потом, просто некрасиво приносить их в таком виде, словно они только что вытащены из задницы. Но потом его мысль на что-то отвлекается, скользит дальше — и руки сами собой снова начинают дёргать и скручивать папку, рискуя повредить все бумаги внутри.       Его нервирует даже самый внешний вид этого места. Всё кругом гладкое, отполированно-белое настолько, что даже начинает немного сводить с ума. Где-то в Азии, кажется, существовала «белая пытка» — когда человека запирали в белой комнате, одевали в белое и кормили с белой тарелки белым рисом, пока фляга не начнёт свистеть с катастрофической силой. Вот и здесь из-за этих незапятнанно белых интерьеров ощущение очень схожие. И у него самого как будто вот-вот фляжечка начнёт подтекать. Подсвистывать. Что этот интерьер вообще должен значить? Что-то вроде чистого листа? Ужасно сомнительное решение.       Его наконец зовут пройти в кабинет, и он подрывается с места с почти неприличной спешкой: наконец-то. Ему абсолютно не улыбается затягивать и затягивать дело. Он не испытывает ни малейшего удовольствия, когда пытается думать о том, что вот-вот тягостное ожидание подойдёт к концу — напротив, любая отсрочка воспринимается невыносимой.       Он просто хочет, чтобы всё уже наконец закончилось, и только.       После долгого ожидания даже возможность зайти во врачебный кабинет невольно ощущается как очень большой шаг, едва ли не как победа. Хотя до фактического решения проблемы, скорее всего, ещё очень далеко. Всё-таки мозг — штука тонкая, нельзя просто ворваться в него с разбега и всё там перекроить за пять минут. Врач долго читает его медицинскую карту, внимательно изучает каждую страницу, что-то помечает и выписывает. А сам он в это время терпеливо и тоскливо разглядывает свою заявку, в которой давно уже знает наизусть каждую букву.       Пациент: Алиев Дмитрий Сергеевич       Запрос: забыть Туктамышеву Елизавету Сергеевну       Период для внесения изменений: 12 лет       Степень привязанности: высокая       — Сложную задачу вы нам задаёте, Дмитрий Сергеевич, — говорит врач. — Период для обработки большой, воспоминания для вас важные, переиначивать придётся многое. Это очень значительный объём работы. Понадобится много сессий и, весьма вероятно, сопутствующее медикаментозное лечение, чтобы избежать повреждения мозга. Процесс будет длинный, постепенный, сложный. На быстрый результат рассчитывать не стоит.       — За скоростью я и не гонюсь, — заверяет Дима. — Мне важен результат. Потратить время я готов.       Он подписывает договор и согласие на процедуры, ему назначают время первой лечебной сессии и дают множественные рекомендации по подготовке к ней. Пока без таблеток — врач говорит, что всегда лучше, когда получается перестроить память как можно мягче, позволить ей встроить в поток воспоминаний изменения самостоятельно, без медикаментозного вмешательства.       Рекомендации несложные, Дима легко выполняет их все — вернее, почти все. Всякие бытовые вещи, вроде здорового сна, правильной диеты и нескольких несложных упражнений для мозга, никаких осложнений у него не вызывают. Проблема в другом. Среди рекомендаций есть одна сложная: не концентрироваться на воспоминаниях, которые предстоит вскоре изменить. Это сродни известной задачке, требующей не думать о белой обезьяне. У Димы предсказуемо не получается. Он думает: Лиза, и перед мысленным взором возникают её смеющиеся серо-зелёные глаза. Лиза — и чёрные, как вороново крыло, волосы, щекочущие круглые белые плечи. Лиза — и в ушах начинает звучать её приятный звонкий голос.       Ничего. Надо вытерпеть. Скоро станет легче, а потом и вовсе всё закончится.       На первую процедуру он приходит и приносит с собой в душе надежду и немного светлой печали. Всё-таки ему будет немного жаль потерять воспоминания, которые он столько лет нёс с собой и довольно долго считал драгоценными, — но продолжать цепляться за них нельзя. Хватит уже застревать в прошлом, пора двигаться дальше.       У вас длинная цепь воспоминаний к изменению, говорят ему, подсоединяя к нему датчики, чтобы следить за его пульсом и работой мозга, проще постепенно подготовить к перестроению их все и потом единоразово удалить тревожащий элемент. Нам придётся пройти их в хронологическом порядке, от наиболее ранних к наиболее поздним, чтобы выявить узловые точки и ослабить их для последующего удаления.       — Да, мне говорили, что работы много и сессий тоже понадобится много, — соглашается Дима и прикрывает глаза, потому что белый свет потолочных ламп больно режет, а веки начинают слипаться. — Но сколько же времени это займёт, раз воспоминаний так много? Хоть за год-то управимся?       Значительно быстрее, заверяют его врачи. Мы пойдём лишь по самым важным воспоминаниям, будем направлять ваш разум цепью ассоциаций, чтобы он переходил только по ключевым моментам. Остальное память залижет самостоятельно после должной обработки. Года не понадобится. Должно хватить пары месяцев регулярных сессий. Возможно, потребуется чуть больше времени, если будут сложности — но сейчас сложностей мы не ожидаем. Первая сессия будет короткая, пробная, на основании неё уже будем делать выводы и строить дальнейшие планы. Но прогнозы хорошие.       О, ну то есть, это раз в шесть быстрее, чем Дима себе представлял. Тогда это, конечно, хороший прогноз, без вариантов. Дима удобнее устраивается на кушетке, старается расслабиться, абстрагироваться от посторонних людей вокруг и, следуя подсказкам, позволяет памяти унести его туда, где всё началось.       Резкий белый свет у него над головой постепенно смягчается, превращаясь в тёплый солнечный.

***

      — Ребята болтают, фифа какая-то. Спортсменка, — говорит Сашка. И серьёзно, забавно морщит усыпанный веснушками нос: — А я вот думаю, может, вообще не обязательно? Может, зря наговаривают? Мы же с тобой тоже спортсмены. И ничего. Никакие мы не фифы.       Дима смеётся и согласно кивает.       На улице догорают последние дни августа. Позднее питерское лето ещё на удивление тёплое, обещает перейти в примерно такой же на удивление тёплый сентябрь, и Дима с Сашкой, не дождавшись автобуса, бредут домой пешком. Уже через считанные дни начнётся новый учебный год, и нужно постепенно снова входить в ритм, вспоминать, как это — когда есть не только спорт, но и учёба, которую желательно не завалить, а ещё всех стращают, что восьмой класс по сравнению с девятым — это так, лёгкая прогулка была, что уж в девятом-то им сейчас покажут, где начинаются настоящие муки и зубрёжка до кровавого пота. На фоне всех этих пугающих обещаний просочившийся слух о новой ученице как будто должен быть наименее важным. Он, по факту, такой и есть — но очень уж интересно. Дима вместе с Сашкой пытается гадать, как всё обернётся, строит ни на чём не основанные домыслы и напропалую фантазирует.       Его фантазия окрашивает предстоящий год в самые яркие цвета.

***

      Места на первых партах безнадёжно заняты отличниками и ребятами со зрением похуже, поэтому новенькую загоняют аж на камчатку. В этом, конечно, есть и своеобразный плюс: все, кому любопытно, могут запросто обернуться и посмотреть на новенькую, а не гипнотизировать взглядом её затылок. Диме любопытно. Значительную часть первого урока он проводит, отвернувшись от доски, за что несколько раз получает нагоняй от учителя. Но Дима полагает так: лучше уж бездарно потратить вот этот, первый, малозначимый урок, на котором всё равно в основном будут пугать экзаменами и ответственностью и взывать к совести. Зато он сейчас удовлетворит своё любопытство полностью и дальше не будет отвлекаться.       У новенькой симпатичное лицо. В строгом смысле слова она не красавица, но выглядит очень обаятельной, задорной и живой. Она совсем не смущается направленных на неё взглядов и даже в какой-то момент подмигивает Диме в ответ, чем смущает уже его. Впрочем, насколько он успевает заметить, она со всеми так себя ведёт в течение этого бесконечного первого урока, это что-то вроде её стандартной реакции на слишком пристальное внимание: смутить в ответ вместо того, чтобы смущаться самой.       Дима подходит к ней после третьего урока, когда все остальные уже успевают более-менее удовлетворить своё любопытство и новенькую больше не зажимают в кольцо и не расспрашивают о чём попало.       — Привет, — говорит было он, но больше не успевает произнести ни слова. Новенькую, очевидно, уже в край заколебали знакомствами, и она практически выхватывает у Димы инициативу в беседе.       — Лиза, катаюсь на коньках, планирую делать это по жизни профессионально, по телеку пока не показывают, в Питер переехала к новому тренеру, прыгать на парте не буду, парня нет, — перечисляет она, загибая пальцы. Видимо, её этими вопросами уже основательно задёргали за день, и теперь она просто вываливает ответы как базу, не дожидаясь, пока спросят. Ну и… хорошо, наверное. Вернее, плохо, конечно, что Лизу уже так заколебали с этими вопросами, но хорошо, что она сама озвучивает ответы сразу, лишая Диму возможности оттоптаться по тем же граблям. Закончив с перечислением, Лиза глядит вызывающе — о да, её очевидно уже сильно достали: — Ещё вопросы?       Дима очень не хочет с ней разругаться. Ему кажется, что она миленькая.       — Приятно познакомиться. А я Дима, — говорит он и старается улыбнуться как можно обаятельнее, чтобы немножко обезоружить Лизу, погасить её раздражение. — Я тоже катаюсь на коньках и тоже планирую делать это по жизни профессионально. А прыгать на парте не стоит, ты права. С неё можно очень больно крякнуться, так, что все зубы повылетят. И хорошо если только зубы, а то ведь могут и какие-нибудь нужные суставы. Колени, например.       Несколько мгновений Лиза глядит на него удивлённо — а потом вдруг тепло, задорно хихикает.       — Да, вместо выбитых зубов хоть искусственную челюсть можно вставить, и будет не так заметно. А коленями ещё работать всю дорогу, их на прыжки на партах транжирить нельзя, — соглашается она, смеясь. И смотрит уже гораздо ласковее, без раздражения, и протягивает Диме ладонь: — Извини. Что-то я раздёргалась. Давай попробуем ещё раз. Я Лиза. Рада знакомству.       После уроков Дима знакомит её с Сашкой, с которым, как он думает, она так же легко сойдётся на почве таких же общих интересов. Ну, и ещё на почве того, что Сашка славный, редко у кого-то есть с ним проблемы. У Лизы проблем не находится.       Быстро они выясняют, что им после уроков на одну остановку, чтобы попасть на вечерние тренировки, и какое-то время ещё и ехать в одном направлении. В автобусе, естественно, сидячих мест нет — да и попробовали бы они их занять, немедленно из ниоткуда материализовались бы бойкие пенсионерки и заклеймили бы невоспитанной молодёжью и хорошо, если только так. Дима с Сашкой привычно пробираются в самый конец автобуса, там бросают на пол баулы со спортивной формой и усаживаются на них. Лиза присоединяется к ним после короткого размышления. Они сидят рядком, чуть покачиваясь на поворотах, подтягивают к себе колени, чтобы не перекрывать вытянутыми ногами проход и не ставить людям подножки, и болтают о чём попало.       — Так сколько зубов ты в итоге себе выбил, когда крякался с парты? — шутливо допытывается Лиза и подталкивает Диму коленом. — Уж больно ты уверенно об этом рассказывал. Богатый опыт?       — Только стекло разок высадил, — отвечает Дима смущённо и честно. И, немножко подумав, добавляет для полноты картины: — Головой. Не своей. Случайно получилось.       У Лизы брови взлетают почти к линии волос.       — Так, а подробности? — удивлённо требует она. И снова мягко толкает коленом: — Давай-давай, выкладывай! Раз уж начал, так договаривай. Пожалуйста? Пожалуйста-пожалуйста? Иначе я начну додумывать сама и, возможно, придумаю хуже, чем было.       У Димы мучительно краснеют уши. И кто его только за язык тянул. Он этой историей вообще ведь не гордится. Зачем ляпал?       Ему всё-таки приходится признаваться, потому что за него начинает рассказывать Сашка — и, хоть за манерой перевирать истории он не замечен, Дима всё равно вмешивается, потому что слушать это в пересказе ещё невыносимее. Он старается рассказать как можно аккуратнее, ничего лишнего не добавить и ничего не забыть. Поэтому анекдота у него не выходит, а получается только слегка неловкая история: просто валяли дурака, случайно упали, по эффекту домино, просто одноклассник угодил головой в стекло. Даже насчёт «высадил», это преувеличение. Трещины по стеклу пошли, и родителей заставили заплатить за новое, да и всё. Ну, разве что шишка была знатная. Никакой драмы, ничего феерически смешного. Обыденный глупый эпизод, да и всё.       Лиза на протяжении всего рассказа смотрит как будто бы с пониманием. И посмеивается лишь изредка, очень мягко, и как будто Дима этим рассказом практически не роняет себя в её глазах.       Впрочем, в тот день ему так и не удаётся достоверно узнать, что к чему и насколько он успел разрушить свою толком не создавшуюся репутацию. Потому что вскоре после этого оказывается, что Лизе выходить раньше; что ей, в отличие от них, нужно ещё перепрыгнуть на метро и там проехать несколько остановок. Поэтому, так и не успев внятно рассказать, что она думает по поводу Диминой истории — это всё правда выскочило из него совершенно случайно, он вовсе не хотел хвастаться, тем более, что и хвастаться-то там нечем, — Лиза выскакивает из автобуса, как только в очередной раз открываются двери. Ей только и удаётся, что помахать рукой на прощание да очаровательно подмигнуть.       Это, конечно, всё совсем не срочно, но Диме немного жаль прощаться с Лизой так рано, он бы запросто доехал вместе с ней хоть до конечной. Ему кажется, она хорошая.

***

      Когда его просят открыть глаза, ему кажется, что прошло всего мгновение, в которое ничего не могло поместиться, за которое ничего не могло успеть случиться. Свет потолочных ламп уже приглушённый, не такой режущий. Но у Димы всё равно на глазах слёзы — они ощущаются какими-то странными, сентиментально горчащими.       Дима тщетно пытается понять, что стало их причиной.