Счастье на киноплёнке

«Такая милая!» «У тебя красивые глаза». «Приятно видеть тебя». «Хочу обнять». «Так здорово пахнешь!» Минги не снимает маску на людях, прикрывает капюшоном лицо. В мире, где первая фраза соулмейта, сказанная в лицо, определяет твою дальнейшую жизнь, стать изгоем такая себе участь. В темноте старенького кинотеатра, съёжившись в кресле на заднем ряду, он прижимает к себе рюкзак и ловит фрагменты фильма на экране, местами заклеенного скотчем. Он приходит сюда, чтобы забыться, но сегодня крутят «Ван Хельсинга». Это похоже на проклятие, и Минги правда не знает, почему всё так получилось: ведь был же милым, симпатичным, на котёнка похож или даже на какого-то какомицли — так друзья говорили, и он верил. Теперь Минги не котёнок, не этот самый какомицли, и друзей больше нет: растворились за четыре месяца. Никому не хочется быть осмеянным, их можно понять. Наверное. Но не выходит. Минги не сразу замечает, что место по левую руку оказывается занятым: смотрит на экран, где взрывы, шум, где вампир сокрушается, что монстра не воскресить. Того самого, которого доктор Франкенштейн собрал. Натягивает сильнее капюшон, но глаз не отводит. Ему бы тоже исчезнуть, чтобы забыть, чтобы тоска внутри сменилась покоем, чтобы не разрывало и не калечило, а просто ушло. Только Минги, похоже, трус, потому что не может решиться, а ведь шанс есть: говорят, если остаться в здании потрёпанного временем кинотеатра после полуночи, душа останется на киноплёнке, а тело красиво повесят на ней же под потолком. Вроде так ушла некая Саын десяток лет тому назад, а потом ещё трое или даже четверо. В прошлом году Джэхо не стало, ходили слухи, что его тут и нашли, отдавшего душу детским сказкам. Минги хочет, чтобы ему помогли. Руку накрывает чужая ладонь — тёплая, слегка шершавая. Минги вздрагивает, но головы не поворачивает, лишь заставляет себя не паниковать. Юнхо никогда не видел его лица, не просил снять маску или убрать капюшон. Они просто общаются, и это на самом деле убивает, потому что Хо и представить себе не может, что от него скрывают. «У тебя глаза ярче солнца». Минги долго подбирал фразу для первой встречи, а Бонхён и тогда был слишком крут, без его участия. Просто внезапно сердце при пересечении взглядов забилось быстрее, в горле пересохло, а в голове словно все звуки выключили. Тогда Минги и догадался, что эта встреча судьбоносная, что Бонхён — соулмейт, и в груди замерло от предвкушения. Прошлое течёт с кровью, паутиной стягивает шею: ещё немного — и тоже под потолок. Иногда Минги разговаривает с Сонхва: тот работает здесь на пару с Юнхо, называет себя киномехаником без оплаты и здорово песни поёт. Помнится, в первый раз, придя сюда — около месяца прошло, Минги неудачно наступил на валяющуюся банку из-под пива. Нога подвернулась, он полетел вниз, а когда собрался встать, щиколотку обожгло болью. Идти было невозможно, а просить помощи бесполезно. Тогда, в полутьме коридора, его накрыло: дикий смех сквозь бегущие без остановки слёзы, ненависть к этому миру, к Бонхёну, к себе — всё смешалось, грозясь раздавить. Почему? Почему именно так? Что такого произошло, что его возненавидели? Минги орал на потолок, надеясь, что тот рассыплется и завалит обломками: жить с каждым днём становилось невыносимее. Тут его и обнаружил Сонхва, у которого и аптечка нашлась, и приятель, что вызвал такси и даже денег не взял. Сил сопротивляться не было, да и не хотелось. А в следующий раз после сеанса подошёл Юнхо и предложил прогуляться. Говорил больше сам, а Минги рот открыть опасался, лишь изредка отвечал односложно, чтобы не выдать себя. И никаких вопросов по поводу того, почему прячет лицо, не было, и даже можно было представить, что всё, как прежде. Что никакого уродства. И так — из раза в раз, ставших традицией. Сонхва просил помощи в подсобке, Юнхо развлекал разговорами, даже за руку брал, и это было так… правильно? Дыхание перехватывало, и верилось в лучшее. До тех пор, пока в комнате не встречался взглядом с отражением. Снимая маску, представал будто обнажённым, проводил пальцами по грубой жёлтой коже, туго обтягивающей лицо, касался узкой прорези чёрного рта. «Что, чудовище Франкенштейна на прогулку вышло?» До сих пор в голове голос Бонхёна — отдаёт дрожью, стесняет подреберье. Лучше бы промолчал, лучше бы отвернулся, если так видеть не хотел, но зачем это? Чужие пальцы стискивают его. Хочется снять маску, и чтобы не было злости или отвращения во взгляде напротив. Чтобы сказал, что случившееся неправда, чтобы поцеловал, и всё действительно стало сном — и Бонхён, и издевательства, и ненависть к себе, такому жуткому, такому неправильному. После просмотра его зовёт Сонхва: в этот раз просит помочь перенести коробки. Юнхо как всегда рядом, обязуется проводить. Время ближе к десяти вечера, и вновь в голове проносится мысль, что сегодня опять не задержится до полуночи: Хо обычно уводит его гораздо раньше.

***

— Давай, чего скрываешь? Покажи всем, какой ты урод! Дёргают за капюшон, пальцы тянутся к маске, чтобы сорвать. Стоило же попасться на глаза Бонхёну с его припевочками! Минги бьёт со всей силы, бьёт наугад, свободную руку прижимая к лицу, давит кому-то на ногу — чужой крик отзывается проблеском счастья. Четверо на одного — проигрыш неизбежен. Его валят на землю, пинают, потом выворачивают руки и стаскивают маску, поднося к лицу карманное зеркальце. — Давай, чудовище, смотри! Поверни его голову, ну! — Кто поцелует урода? Как же хочется располосовать довольное лицо Бонхёна, искусать так, чтобы видеть себя больше не мог. Чтобы как он, только в тысячу раз хуже. В груди ноет, Минги стискивает зубы, не позволяя себе завыть. Бонхён бьёт в бок, а потом уводит своих придурков. А Минги лежит ещё очень долго, глотая воздух и пытаясь успокоиться.

***

Этим вечером кинотеатр не работает. Очень жаль, но это уже привычно. Дома Минги вновь смотрит на себя в зеркало. Зло усмехается искривлённым ртом, а потом берёт ножницы и режет волосы — так, как всегда хотелось. Чтобы как можно короче, а то едва ли не до плеч отросли. Достаёт осветлитель — купил после занятий, ведь никогда ещё не был блондином, и решает, что уходить нужно красиво. Даже шикарно, и плевать, с каким отвращением будут глазеть. Он уже всё решил. На следующий день в университете на него косятся с удивлением, и пускай внутри всё замирает от ужаса, но Минги заставляет себя не закрываться — впервые за долгое время. Преподаватели за редким исключением стараются не смотреть, кто-то даже помощь предлагает. Одногруппники смеются, тыкают пальцами, включают камеры на телефонах — калейдоскоп, и от всех этих взглядов начинает тошнить. Минги едва успевает в туалет: его выворачивает буквально. Сидит на кафеле, голова кружится, ноги не держат. Он заставляет себя подняться, умыться, прополоскать рот — простые приказы мозгу, на которых можно остановить внимание, чтобы совсем не унесло. Минги успокаивает себя тем, что терпеть осталось немного.

***

Равносильно казни. Он опускается в кресло, сжимает пальцы в кулаки, кладя руки на подлокотники. Замирает. Смотрит на экран, но даже не видит, что там: мысли о том, что скажет Юнхо, когда увидит, о том, что он увидит, не дают раствориться в чужой вселенной, кажется, Марвел, а, может, и Дисней. Сегодня Минги здесь один, никого больше. Так и должно быть. Судьбоносные моменты не для чужих глаз. Он ждёт, кажется, бесконечность. Понимает, что лицо сейчас заметно, что есть ещё возможность укрыться, но заставляет себя не двигаться. Когда слышит скрип рядом, головы не поворачивает, как всегда. Сглатывает, до боли стискивая пальцы. Ничего. Никто не касается руки. Мгновение, второе — пустота, как снаружи, так и внутри, только сердце как будто биться перестаёт. Разбитое. Наверное, дважды: сейчас осколки посыпятся. — Минги? Нарисованные человечки смеются на экране, и нет сил выносить: Минги подрывается с места, смотрит обиженно, может, даже зло, на удивлённого Юнхо, и прекрасно представляет, насколько дисгармонирует с картинками — такими светлыми, такими приятными. Чудовище Франкенштейна не избавить от проклятия поцелуем, да и поцелуя никакого не случится. Это не сказка. — Что со мной не так? — шепчет, смотря в чужие глаза. Подступающий к горлу ком. Его трясёт — от этого взгляда, от эмоций. От желания умереть, и чтобы никто никогда в этом мире больше о нём не знал. Исчезнуть на киноплёнке. — Теперь меня нельзя даже пальцем коснуться, правда? Как тебе моё лицо без маски, впечатляет, да? Связал свою жизнь с уродом, думал, я как Жасмин? Платочком хорошенькое личико прикрываю? А Квазимодо я, ты понял? Нет? Страшно. Страшно, если ещё хоть слово, любое слово — оно вывернет и искалечит до основания. Разрушит то последнее, что ещё цепляется за осознание хоть какой-то нужности в этом мире. — Минги? — Замолчи! Он вылетает из зала, едва ли не спотыкаясь о собственные ноги, и лишь на улице, на полпути в никуда отпускает, и держаться уже невозможно: он кричит, надрываясь, в небо, пинает от души по столбу, и когда боль наконец приходит вместе с опустошением, падает — бьётся коленками о тротуар. Слёзы приносят толику облегчения.

***

На часах чуть за полночь, когда Минги входит в зал. Пусто, темно. Включает свет, занимает любимое место и ждёт. Когда открывается дверь и входит Сонхва, хочется лишь одного — покоя. — Привет. Ты сегодня сам на себя не похож, — отмечает киномеханик. — Ждёшь кого-то? Минги кивает. Что сказать? Как объяснить, чего на самом деле хочется? Впрочем, ему не приходится подбирать слова. — Тебе больно? — участливо спрашивает Сонхва, присаживаясь рядом. Туда, где любит садиться Юнхо. — Очень. Чужая ладонь накрывает его. — Хочешь, помогу? Минги смотрит в глаза напротив и не замечает отвращения: наоборот, взгляд полон тихой грусти. Сонхва касается его щеки, осторожно гладит, и внутри всё рвётся от осознания, как же хотел такого все эти четыре месяца, как же жаждал, чтобы вот так! Даже мать далеко, она не поможет, занята всегда. Не сыном, и от этого тоже крошится душа, осыпается стеклом. Минги прикрывает глаза. Тепло. Так хорошо, пусть и давит с силой в груди. — Помоги, пожалуйста. С Юнхо тоже было тепло, правильно как будто, но разве Юнхо нужен такой? Поломанный, уродливый, неправильный. Держаться за руки. Слушать. Молчать. Почему кажется, что это так много? — Какой выберешь фильм? Ладонь исчезает. Минги чувствует, как щекочут его кожу холодные грани киноплёнки, как та затягивается на шее — медленно, неотвратимо. Где-то на фоне слышны шаги — быстрые, даже старый пол скрипит. Размышляет совсем недолго. — Чтобы со счастливым финалом. Теперь точно всё будет хорошо. Ему помогут. — Хорошо. — Это очень больно? — робко, и в ответ такое ласковое: — Совсем немного. Потерпи. Грохот за дверью. Сердце так быстро стучит. Пришёл бы принц и спас. Ведь так и будет, верно? Как в сказке со счастливым финалом. — СОНХВА! Хлопает о стену дверь. Удавку дёргают — слишком резко, и чужой крик застревает где-то в прошлом. Больше не будет больно?..

***

— Эй! Горло саднит, кашель режет лёгкие. Минги подносит руку к горлу, содрогаясь в очередном приступе. — Больно, — хрипит через силу, раздражая внутренности глотками воздуха. Юнхо тяжело выдыхает, обнимает сильнее. Они сидят на полу в проходе между рядами. Одни. — Зачем же ты так? — шёпотом в щёку, едва касаясь губами. — Зачем пришёл к нему? Зачем ты?.. — Мне… я не хотел, чтобы так… чтобы снова больно. Юнхо целует — лоб, нос, щёки, гладит по голове, и внутри замирает — болезненно хорошо, так, что разреветься хочется. Разве заслужил? — Тебе больше не будет больно, — обещает Юнхо, заглядывая в глаза и не отводя взгляд. — Я не позволю. В ногах валяется моток разорванной киноплёнки.