Старо-новогодняя.

***

Возвращаться домой по морозным улицам Вове было не впервой, но ночью он старался не разгуливать. Да, старший "Универсамовских". Да, это его должны бояться. Но никто не отменял отморозков, которые шляются по чужому району по ночам, и нападают на одиночек, чего только случай с Ералашем стоил. Против банды в одиночку не попрёшь, даже если ты большой и страшный старший. Толпою, как говорится, гасят даже льва, и на себе это проверять совсем не хотелось. Он бы и не пошёл, непьющий ведь совсем, но сослуживцы позвали Старый Новый год отметить, проводить по человечески. Как он мог им отказать? Они Афган вместе прошли. И выпить пришлось беленькой, за здравие каждого. А теперь идти, пошатываясь и косяки собирая, думая, как докатился до жизни такой. И думал бы, всю дорогу домой, если бы в снегу знакомую шапку и кожаное пальто не увидел. Да, не показалось. Кащей в снегу лежит. Лицо, словно белая бумага, сливается с фоном. Руки скрюченные на груди от снега греются подсознательно. Кудри и шапку уже снежинками припорошило. Вопрос о том, как Адидас докатился до жизни пьяной отпал сам собой, сменяясь вопросом как Кащей таким стал. Подходя ближе, он перекрестился, в надежде, что тот живой, и не заледенел. Мороз на улице хороший стоит, тут не то что без рук и ног, вообще можно без жизни остаться. Прикасаясь к шее под ухом он громко выдохнул. Живой, теперь отогреть бы. Пытаясь поднять холодное тело, что выше его, и габаритами больше, Адидас громко выругался. Ну это же надо, кусок дебила, нажраться и на улице уснуть. Несколько метров до подъезда не дошёл всего. А если бы он мимо не прошёл, так и закоченел бы здесь, а завтра слух прошёлся бы, что Кащей допился. И забухал бы по-настоящему, а не в честь праздника, выпивая за упокой, а не за здравие. Кое как взвалив на себя бывшего товарища, он медленно направился к подъезду Кащея, где не был уже много лет. Затаскивая пьяное тело в подъезд, пыхтя и поднимаясь по лестнице, он благодарил родителей этого имбецила за то, что квартиру они себе купили на первом этаже. Будь она выше — не донёс бы, вместе с ним бы здесь свалился. Он же только с виду стройный, а на деле весит, словно чугунная батарея, в одного не утащить. Вова мог бы бросить его здесь, в подъезде, чтобы сам отогревался и домой добирался, но не по пацански это. Врага надо больше чем друга уважать, этому его улица учила. И людей в беде оставлять нельзя, этому его научила жизнь. Не мог он его, своего, пусть и бывшего товарища, в подъезде валяться оставить. Они так много вместе прошли, столько пережили, что даже сучья натура протестовала против такого решения проблемы. Да и чувства детские никто не отменял, он Кащея всегда любил сильнее других, пытаясь это в себе закрыть на тысячу замков. Облокотив его на стену, и придерживая одной рукой, другой Адидас старался нащупать в кармане ключ. Не дай бог этот пьянчуга его в снегу потерял, он ему самолично контузию устроит, похлеще боевых гранат, чтобы всю жизнь в ушах звенело от леща "отцовского". Но ключ нашёлся, с милым брелоком, в виде олимпийского Мишки, который он сам ему в далёком 81-м году подарил. Правда, был таким же потертым, как и всё в образе Кащея. Открыв дверь, он втащил Никиту внутрь, но закрывая дверь, не успел того придержать. Пока длинное пьяное тело грузно летело на пол, Вова зажмурился, и вся их жизнь пролетела перед его глазами. Ну это же надо, доставить домой, и здесь же угробить. С пола раздался невнятный стон, и что-то похожее на матерный русский, с помесью матерного татарского. Несколько слов, похожих на тарабарщину, но так хорошо передающих состояние Вовы, и Кащея соответственно. Живой, не убился, и слава богу. Убийства в старо-новогоднюю ночь он точно не хотел. Опускаясь на корточки рядом со сморщившимся Никитой, он осторожно потрепал его по голове. — Эй, живой? — Живой, ты кто? — произнесло тело куда-то в пол сложно поддающимся диалектом. — Вова Адидас я, а ты пьяница подзаборная. Сейчас перевоспитывать тебя будем. — Не надо перевоспитывать, Вова Адидас. Я не буду. — Снова в пол, но уже более связанной речью выдал Кащей, подтягивая колени к груди, и "прячась" от всего мира. — Конечно не будешь. Я тебя так перевоспитаю, что ты, идиота кусок, больше вообще ни грамма в рот не возьмёшь. — Произнёс Вова, хватая того за шкирку, и приподнимая к ближайшей стене. — Снимаем! Давай сюда своё пальто облезлое. — Не облезлое! — Забавно, он видел его пьяным и борзым при пацанах. Когда моложе были – не пили, и не доводилось. А он вот какой, без гонора, когда пьяный. Словно маленький и обиженный мальчишка, хотя может это стадия опьянения такая у него. — Ещё какое облезлое! — Произнёс, стаскивая злополучную вещь с тела, и пытаясь снова его поднять. — Давай-давай, поднимаемся, в ванную идём! — Можно не идём? — Неуклюже приподнимаясь, спросил Кашей. — Спать идём, да? — Спать в таком виде никто не пойдёт. Давай, шевелись. Придерживая Никиту за талию, почти навалив на себя, Адидас по памяти шёл в ванную, заранее ужасаясь увиденному. Со смерти отца и матери кудрявый вряд-ли научился убираться, судя по коридору, и кусочку кухни, который видно из прихожей. Так ещё и бухает, какая уборка ему. Но нет, ванная оказалась в относительном порядке, но как и раньше, была такой же маленькой, где они и подростками еле умещались, обрабатывая побитые лица. Склоняя Кащея над чугунной ванной, Вова одной рукой достал душевую лейку. Он сейчас ему устроит сон в снегу. «—Хотел прохлады? Будет ему прохлада.» — Думал Адидас, выкручивая холодный кран двумя пальцами, и направляя лейку на голову склонившегося. Услышав яростные протесты, и напрягая ту руку, что держала товарища за шкирку, он ещё ниже его наклонил. — Я тебя в ней сейчас ещё и искупаю. Говорю же, перевоспитывать тебя будем, отказы не принимаются. Под отборный мат снизу Адидас продолжал ледяную пытку до тех пор, пока не услышал более адекватную речь, и просьбы о пощаде. Отводя лейку, он приподнял голову Кашея, и повернул к себе. — А теперь ты раздеваешься, и лезешь купаться в тёплой, пока я тебе чай наводить буду. — С каких пор ты мне помогаешь? — С этих. Давай тему не переводи, иначе будешь купаться в ледяной. Шипение, раздавшееся в ответ было понятным, и абсолютно не беспокоило. Он же сейчас словно кот уличный, пошипит и перестанет, надо только накормить и за ухом почесать, а там и замурчит может. Разводя заварку прямо в стакане с кипятком, и засыпая туда четыре ложки сахара, Вова прислонился головой к висячему кухонному шкафу и задумался о том, что он вообще тут делает. Нужно было оставить его в прихожей и уйти. Их совместные весёлые деньки уже давно в прошлом. И чувства его тоже в прошлом остались, для них здесь места нет. И для него здесь места нет, а он стоит как дурак, и в кружку с заваркой пялится. Но раз начал, то нужно доводить дело до конца. Сейчас отнесет чай, спать уложит и пойдёт домой, стараясь забыть этот вечер как страшный сон. Не каждый день видишь свою первую, хоть и неправильную, любовь, в полумёртвом состоянии. Открывая дверь в ванную, аккуратно придерживая стакан с горячим напитком, он обомлел. Он Кащея видел всяким, таким — нет. Фигура, которая ранее была стройной и подтянутой, не накаченной а жилистой, стала тощей. Он весь стал словно и вправду Кащей. Сплошные кости, и это вызывало тревогу и лютую грусть. — Я чай принёс. — Зачем сюда? Голые мужики после армейки не смущают? — Ядом плюётся, уже хорошо, но пока не достаточно. — И что я там не видел? — Спросил, ставя чай на раковину. — Руки покажи свои. — А жопу не показать тебе? — злобно ответил Кащей, и наконец перевёл взгляд на Адидаса. — Нахер сходи. — И нахер схожу, и в рот дам, если надо будет. — Вова подошёл ближе, и дёрнул локоть Никиты на себя, раскрывая тот для осмотра. Ничего не находя, он потянулся к другой руке, и с сопротивлением разжал и её тоже. Снова пусто. Да, он мог и в ноги колоться, но какой смысл, если шкерится не от кого. — Всё увидел, что хотел? Теперь нахер пойдешь? — Выползай оттуда, и вместе сходим. Я в комнате тебя жду. Забирая с раковины чай и выходя из ванной, Адидас надеялся, что его шутку про нахер и рот правильно поняли, и действительно восприняли как шутку. Он не просто так свои чувства много лет скрывал, чтобы так тупо спалиться сейчас. Присаживаясь в кресло, он направил взгляд на кровать. Они когда-то давно там вместе спали, когда с ночёвкой друг к другу ходили. Шкетами были, помещались ещё. Сейчас тут и одному Никите, наверное, места мало будет. Выныривая из мыслей с приходом Кащея, он снова внимательно его осмотрел. Слегка протрезвевший он уже выглядел лучше, примерно как в последние дни, перед тем, как его отшили. Похож на человека, но недостаточно. — Садись и чай свой пей, долбаеб. Это же надо так нажраться, чтобы в снегу уснуть. Сдох бы там, понимаешь вообще? — Сам долбаёб. Тебя кто просил помогать? — Злился, но чай пил, значит мыслил адекватно. — Может, на то и был расчёт, не думал? — Не думал, и думать не хочу. Допил чай? В люльку, и я пойду. — А как же нахер сходить и в рот дать? — Переспросил Никита, скрывая улыбку. — Запомнил таки. В другой жизни и не с алкашом. — Так, как раньше, улыбаясь ответил Суворов. — Принято. Вижу цель — не вижу препятствий. Синхронно рассмеявшись и так же синхронно замолчав, каждый задумался о своём. Тишину нарушил Кашей стуком пустого стакана об тумбочку. —Допил? — Вскидывая голову спросил Вова. — Ложись, я дверь за собой сам захлопну. Наблюдая, как странно молчаливый Никита укладывается, он поднялся и подошёл к выключателю. Выключив свет, он сделал шаг в коридор, но действия были прерваны голосом из темноты: — Сегодня праздник, да? Старый новый год? — Да, уже четырнадцатое. Ты ещё и в днях потерялся? — Немного, но не в этом дело. Куда ты ночью пойдёшь, может останешься? Праздник же, принято подарки дарить. Сказать, что Вова в этот момент охренел — ничего не сказать. Для Никиты его присутствие подарок? После всего, что он сделал, и что довело его до такой жизни? Для него самого подарком было бы, если бы Кащей его простил когда-то за его говнистый характер, и дружбу просранную из-за собственных загонов и чувств. Но отказать себе старому, мечтающему о несбыточном, он не мог. — Может и останусь. Тихо, еле слышно, но очень громко для находящихся в комнате, произнес Адидас, и подошёл к кровати. Присев, он не знал куда себя деть, их дружба и беззаботные ночёвки остались где-то далеко в прошлом, несколько лет назад. — Перевоспитывать будешь? — Раздалось такое же, вроде тихое, но оглушительно громкое от Кащея. И прикосновение к руке, осторожное, словно боится обжечься. — Буду, я же обещал. Вслед за ладонью, которую Никита тянул вдоль кровати, лёг и Адидас, задерживая дыхание. Кровать, действительно, маленькая. Но они помещаются. Это неправильно, да, но кого волнует, когда кроме них в комнате никого нет. — В следующей жизни? — Шёпотом и в затылок. — И не с алкашом. — Хмыкнув в подушку, ответил Вова.

***