До сих пор

Здесь царил очередной бьющий из массивных колонок шум, что раньше в его представлении назывался «современной музыкой»; в зале стоял очередной стол с выставленными на общую дегустацию закусками и заезженными клишированными стаканчиками – уже привычный всем красный пластик, на который подростки кидались с тем же остервенением, с которым во включенных для фона шоу бык бросался на тряпку того же цвета.  С непривычно трезвых для такой обстановки губ срывается усталый стон. Травящий алкоголь хоть и был в общем доступе – более того, буквально раскачивался в руке – всё ещё не попал в организм. И это явление едва ли могло удивить, если бы не одно но: поразительно непьющим, остающимся практически единственным экземпляром касты «я правда как стёклышко» являлся Риндо, младший из королей Роппонги. В широких кругах слава, приуроченная к юноше, безусловно, слыла о высоких боевых навыках, но вместе с тем рука об руку следовали слухи о пристрастию к алкоголю; лёгкое опьянение буквально было его перманентным состоянием. И как же так вышло, что до сих пор он даже пригубил? — Долго ещё собираешься пялиться? – интересуется старший Хайтани, восседавший на том же диване. Аметистовые радужки внимательно очерчивают точёный профиль, пока к губам прижимается тот самый стаканчик, по мнению Риндо давно вышедший из моды. — А тебя ебёт? — Какие мы грозные, – закатив глаза, делает небольшой глоток и улыбается тому, как по горлу растекается сладость – хитрец, разумеется, налил себе и младшему вино; не давиться же горьким ненавистным пивом. – Но, правды ради, я серьёзно. Как по мне, прийти на тусовку, просто глядеть в одну точку и, будучи свободным, не попробовать подцепить кого-то – попросту кощунство. Ты глянь, сколько красоток вокруг. — Тогда иди и цепляй кого-нибудь, ко мне чего привязался? – блондин фыркает. – В перечень моих обязанностей это не входит. — Зато в перечень твоих обязанностей входит умение развеиваться и проветривать голову на вечеринках, которые ты посещаешь. Улавливаешь суть? — Ни разу. От отчаяния Ран стонет, хоть этот акт усталости и прерывается непроизвольно вырвавшимся из груди смешком. Предположительно, упрямство Риндо зародилось ещё до становления вселенной. Очередная мелодия, доносящаяся с не менее очередных колонок, всё также остаётся для блондина незамеченной. Очередная песня о льющемся рекой спиртном, молодости и безбашенной любви становится размытым фоном для звонких голосов, подстреканий и нетерпеливых ударов по поверхности деревянного стола, стоящего в метрах шести-семи от него. До дна! До дна! До дна! Доднадоднадодна!.. Виновница галдежа, откинув серебряные, точно стружка от металла, волосы, запрокидывает голову и залпом вливает в себя налитый в ёмкость алкоголь. Горький, думается Риндо, и он морщится, отчего переносица покрывается лёгкими складками. Эмика – его погибель и спасение – заливисто хихикает, вытягивая выкрашенные уже смазанной помадой губы в широкую улыбку; попутно спускает руки к подолу юбки-клёш, кое-как прикрывающей мягкие ягодицы. Бесконтрольно он облизывается, когда взгляд прослеживает за движениями: тонкие пальцы цепляют кружевной край вызывающе малинового чулка, поправляя его посадку на бледном бедре. Помнится, эти аксессуары шли в наборе, который он подарил ей на сотый день отношений. Как, впрочем, и тот бюстгальтер, просвечивающийся под тканью полупрозрачной белой майки. — Что насчёт той блонди, которая клеилась к тебе в прошлый раз? – его брат всё не унимается. – Санока, вроде как. Риндо настолько всё равно, что он уже не закатывает глаза. — С твоей стороны очень грубо игнорировать меня, знаешь ли, – зато это действие выполняет Ран, разочарованный отсутствием ответа. – Я вообще-то пытаюсь отвлечь и вытащить твою задницу из ямы, названной в честь бывшей. — Меня не нужно вытаскивать. Всё отлично. — Ну как знаешь, – Хайтани смотрит на Эмику, смачивающую языком пересохшие губы, а затем сразу переводит взор на брата, совершающего тоже самое. – Нет, ты реально поехавший. Если сходить с ума от тоски по бывшей девушке, вкупе являющейся нынешней возлюбленной, – сдвиг по фазе, то Риндо первый в очереди на терапию. Какая-то часть подкорки разума понимала это и посылала соответствующие сигналы SOS, но другая, занимающая добрые девяносто шесть процентов, без особых усилий подавляла секундно возникшие сомнения. И судить его, правды ради, тяжело и бессмысленно; блондин вовсе не одержим и не чокнут, он просто непомерно скучает. Обугленная обида уже давно истлела в груди, зато пламя любви было ярким, вздымалось к самому горлу и жгло иссохшую полость рта. Пожалуй, именно поэтому Риндо, следя за тем, как девушка облизывается, делает тоже самое, помня тепло её поцелуев, чувствуя их сладость и терпкость даже сейчас, спустя два месяца. Наблюдает, как она скидывает со стройных плеч накинутую несуразную кофту и водит ладонями по теперь обнажённым плечам, и его пальцы неосознанно сжимаются в кулак, чешутся, потому что тело никак не хочет забывать жар её ладоней, ранее скользящих по его смуглой груди, крепкому прессу и ниже, ниже, ниже... — У тебя сейчас слюни потекут. Опять что-то вспоминаешь? – голос Рана, уже начавший порядком раздражать, заставляет младшего нахмуриться и дёрнуться, будто возвращаясь из грёз обратно в шумное, душное помещение. – Слушай, у меня, безусловно, нет конкретно такого опыта, как у тебя с этой ненаглядной, но это не значит, что я не могу дать тебе дельных советов. — Разумеется, нет такого опыта. Твоя Юрико же сама по себе спокойная, как удав. — Я не заставлял тебя нарекать бешеную истеричную Эмику в спутницы жизни, – парирует, улыбаясь от мимолётно возникшей мысли о возлюбленной, сегодня гостящей у родителей. – Но мы сейчас не об этом. Хочешь мудрость? Ничто не придаёт девушке столько красоты и обаяния, как уверенность в том, что где-то рядом находится её бывший парень. — Ты это к чему? – Риндо, казалось бы, впервые за прошедший вечер меняет точку обзора со стоящей в нескольких метрах от него Эмики на брата; Ран улыбается – аллилуйя, его удостоили такой чести. — Правда не понимаешь, о чём я? – выглядит он до одури одушевлённым и самодовольным. Наконец выдалась возможность блеснуть умом и научить братца уму-разуму. – Каждая девушка мечтает показать своему бывшему, как она изменилась. Чтобы он просто взял и ахуел. Вот скажи, ты ахуел? — Нет. Она какой была, такой и осталась. — М-да, стоило догадаться, что ты не ахуел, а просто ахуевший. — Долго ещё собираешься мне мозги компостировать? – вскипая, блондин делает глубокий вдох, на что в ответ ему салютуют стаканчиком, из которого делают пару крупных глотков. — Сердца разбивал, сжигал дотла, всех забывал, тебя – не смог... Чёрт, – от неприятного давления в висках Ран морщится и жмёт к переносице пальцы. – Не рифмуется. Но вообще, если так взять, я серьёзен. В плане, сам посуди, какая девушка, уже забывшая своего бывшего, будет носить подаренные им вещи в местах, где он сто процентов будет находиться? У неё до кучи других комплектов, а она надела именно тот, который был первым подаренным ей от тебя. Что-то не клеится, нет? — Я тоже об этом думал, – младший Хайтани жмёт плечами, возвращая взор фиалковых глаз обратно к скопившейся у стола толпе. – Но я как-то отмёл мысль об этом. Когда мы только начали встречаться, она спокойно и без задних мыслей пользовалась тем, что ей дарили прошлые ухажёры. И пользовалась бы этим дальше, если бы я не выкинул это всё к чёртовой матери. Помимо дыхания, обжигающего губы и подбородок во время поцелуев, Риндо помнил мягкость девичьей кожи, сравнимой с качественным, дорогим плюшем. Помнил, как разбавлял её бледность всеми оттенками бордового, градиентом переходящего в фиолетовый и желтоватый. Не позволяя краске сойти, делал это снова и снова, нарекая своей, и с особым трепетом позволял делать в его сторону тоже самое. Сейчас же в груди неприятно щемило от вида пары похожих пятен, оставленных кем-то посторонним; кем-то, кого она посчитала уместным подпустить к себе; кем-то, кто теперь видел ранее удерживаемые в руках Риндо нагие части тела. — С кем она спала, говоришь? — А мне почём знать? – блефует, разумеется. Прекрасно всё знает, но почти что до крови прикусывает язык, не желая даже пытаться промычать уже ненавистные и сотым кругом крутящиеся в голове слоги. Когда что-то утаено скрежета в груди будто меньше. – Видимо с теми, у кого нервы крепче моих. Он помнит всё. Может подробно описать каждую даже, казалось бы, незначительную на первый взгляд вещь, а при необходимости и присутствии возлюбленной рядом без проблем мог бы воссоздать любую из сцен, в отыгрывке которых они вдвоём исполняли главные роли: неловкие и невинные касания в самом начале, бережные объятия, проведённые в горе одеял и подушек выходные, освещаемые лишь экраном телевизора; более томные и кокетливые взгляды, сбитое дыхание, обрывисто звучащее в унисон; всё ещё непонятные ему громкие скандалы, затем не менее шумные и разгорячённые примирения, а сразу после вновь череда признаний и клятв, поцелуев и свиданий. Воспоминания о каждом пережитом вместе моменте были так свежи и отчётливы, что, умей Риндо рисовать, он бы изобразил произошедшее в мельчайших деталях, перенёс бы на холст всё вплоть до каждой складки на одежде. Юношеское тело напрягается, когда в поле зрения появляется незнакомый ему парень. Он стоит слишком близко к его Эмике, грудью прижимается к её стройному плечу и наклоняется к уху, шепча что-то, что срывает с её губ тихие смешки. Кровь в жилах вскипает, рискует выпариться и искоренить в нём всё человеческое. Не в силах сдержаться от порыва, блондин дёргается и вскакивает, но сразу после плюхается на диван – рука Рана, потащившая его за край кофты, тянет тело обратно на место, но, достигнув нужного результата, хватка всё равно остаётся прежней. — Аники! — Не позорься, Риндо, – вкрадчиво говорит старший, смотря на опешившего юношу строго, наставнически. – И что ты сделаешь? Надрёшь ему зад, а потом, когда она побежит утешать его и обрабатывать раны, под косые жалостливые взгляды останешься у расшибленного в хлам корыта? — Ты совсем не понимаешь? Он к ней лезет, – Хайтани скидывает с себя руку, но сидит на месте, хоть и электризует воздух вокруг себя от напряжения. – Вдруг Эмика переспит с ним? — Если ты обломаешь ей секс с этим мудаком, она подцепит другого – если не сегодня, то уж точно завтра. Ты вообще этого не понимаешь? Критическое мышление напрочь отшибло? Если ты попросишь меня не мусорить при тебе ради спасения экологии, у тебя есть гарантии, что я не буду мусорить в твоё отсутствие? Риндо понимает это, но легче не становится. Осознаёт всю подноготную, очевидную истину, но дыра в сердце всё равно не стягивается, ноет и кровоточит, будто при каждом контакте любимой девушки с кем-то чужим в грудь врывается когтистая лапа, в клочья рвущая и без того истерзанное сердце. — Переспи и ты с кем-нибудь, вдруг полегчает? Вопрос про Санэко всё ещё актуален. — Её зовут Санако. — Да какая разница? Это сути дела не меняет, – две пары аметистовых глаз закатываются синхронно, хоть и по разным причинам. – У тебя с ней ничего не склеилось? — Не склеилось, да и мне не шибко хотелось, – бурчит, ковыряя пальцем карман джинс. — А что так? — У меня на неё не встал. — Шутишь? — Конечно же шучу. Я ведь так расположен к юмору прямо сейчас. — Так, ладно, я понял, – присвистывая, старший утешительно похлопывает его по плечу. – Может, в другой раз получится? — Ты не понимаешь, да? У меня вообще не встаёт на кого-то другого, – блондин огрызается и вновь скидывает с себя чужую ладонь. – Зато как только о ней подумаю, так сразу... Короче, просто забей. — Несмотря на то, что она делала, пока вы были вместе, и учитывая то, что сейчас она вообще не обращает на тебя внимания, ты любишь её? Всё ещё? — До сих пор. Он пытался понять, что с ним не так, правда пытался, но размышления заводили его в абсолютный тупик, из которого был лишь выход обратно – выход, вновь ведущий к душевным терзаниям и тоске по Эмике. В его пока что не самой длинной, но весьма насыщенной жизни было место разным вещам, людям и происшествиям, абсолютно не похожим друг на друга ситуациям и проблемам, путь из которых порой мог стоить ему и старшему брату жизни. Но то, что твориться с Риндо сейчас, – опыт новый, горький и наверняка единственной; другого такого уже не будет. Другой такой уже не будет. Терзания души, вслепую бродящей по тернистым тоннелям, в которых он то и дело цеплялся за шипы и постепенно, клок за клоком, растеривал оставшееся здравомыслие, было пыткой, безусловной и ужасающей. Даже Ран, прекрасно ознакомленный с «Божественной комедией» Данте, не мог сказать сказать, на каком круге ада начинаются подобные мучения. Держа глаза прикрытыми, Риндо протяжно вздыхает и в кои-то веки прижимает ненавистный красный стаканчик к губам. Терпимо. Не так сладко, как Эмика, но терпимо. Через пару секунд, которые он тратит на попытку собраться с мыслями и силами, густые ресницы наконец подрагивают, веки распахиваются, а глаза сталкиваются с собственными бёдрами, чуть разведёнными от посадки. Намереваясь продолжить наблюдение за стоящей перед диваном девушкой, он меняет положение головы и вновь смотрит на уже приевшуюся толпу подростков. По спине пробегает неприятный холодок: на своих местах стоят все, кроме Эмики. Взгляд абсолютно судорожно осматривает просторное помещение в попытке обнаружить хотя бы тень искомой гостьи очередной вечеринки, череду которых он посещал лишь будучи уверенным, что она на этот раз заявился. Увы, надежда увидеть её в зоне досягаемости трещит по швам, отчего внутри Риндо зарождается приличного масштаба паника, – чёрт возьми, весь вечер не спускал с неё глаз и всё было отлично, но, стоило ему бать слабило, как в мгновение ока успело что-то приключиться. Поворачивает голову вбок, устремляя обескураженный взор на смотрящего в телефон брата; улыбка на его лице была широкой, а немного путающиеся, но быстро водящие по клавиатуре пальцы свидетельствовали, что он переписывается с Юрико. — Братец! – на громко звучащий голос блондина Хайтани вальяжно поднимает голову. Былое беззаботное выражение лица сменяется негодованием, а чуть помутневшие от выпитого спиртного радужки быстро находят в чужом взоре ответ касательно того, что стало причиной беспокойства. Юноша не успевает сориентироваться, как младший, не заботясь о налитом в стакан вине, вскакивает и швыряет его на пол. Вовсе не тратит времени на то, чтобы дождаться желающего составить компанию в поисках брата, просто сразу направляется к той части помещения, где толпились гости и организаторы вечеринки. То и дело Риндо кладёт ладонь на плечи попадающихся по пути людей, вынуждая их обернуться и обратить на него внимание. С каждым переговаривается коротко, сугубо по делу, узнавая насчёт Эмики, спрашивая, видели ли они её, а если видели, то в какую сторону и с кем она отправилась. До обращённых на него кокетливых взглядов дела вовсе не было, в висках лишь пульсировала непомерная необходимость найти и в случае чего уберечь от всех невзгод непутёвую, но такую любимую девушку. Поиск принёс ноль результатов. Уже оставив попытки выискать информацию у кучки почти валящихся с ног людей, блондин начал пробегать от одного угла действительно большого коттеджа к другому, то и дело чуть ли не врываясь в разные комнаты, где уже кто-то с кем-то успел уединиться. Всё ещё бестолку. Никаких плодов не принесло ни осмотрение комнат, ни заглядывание в каждый доступный и недоступный угол здания. Всё тщетно, до дрожи в конечностях неправильно и неразумно, до ужаса абсурдно и нереалистично. Риндо правда не понимает, в какой момент вся царящая вокруг него идиллия, найденная с Эмикой, превратилась в догонялки с собственными наваждениями и страхами.  Лёгкая вибрация телефона, раздавшаяся в момент, когда он спускался вниз по лестнице, привлекла внимание, вынуждая обессилено достать гаджет из кармана джинс и попутно поправить оправу съехавших с переносицы на кончик носа очков. Пришедшее от брата уведомление вогнало в ещё большую апатию: прочёсывание первого этажа тоже не принесло благих вестей. Очередной бьющий из массивных колонок шум, что раньше в его представлении назывался «современной музыкой», терялся на фоне, не вызывая никакого трепета и желания несуразно двигаться в такт музыке. Очередной стол с выставленными на общую дегустацию закусками был без особых усилий обойдён, и даже пестрящие заезженные стаканчики казались блеклыми, а то и вовсе бесцветными. Такая же очередная толпа очередной пустоголовой молодёжи остаётся позади, когда Риндо, не дожидаясь брата, удаляется к входной двери. Онемевшие пальцы обхватывают ручку и надавливают на неё, наконец открывая обзор на куда более тихую улицу и свежий прохладный воздух, бьющий по смуглым щекам. Стоит массиву закрыться, блондин прислоняется к его поверхности спиной, за которую завёл руки; прижимает острый подбородок к яремной ямке и захлопывает уставшие глаза, поочерёдно делая глубокие вдохи и выдохи. По идее, это должно помочь успокоиться, но на самом деле ему кажется, будто он просто преследует попытку создать иллюзию того, что старается что-то изменить, спасти от разрушения. И продолжается эта мнимая терапия, кажется, загоняющая в ещё большее отчаяние, всего пару секунд, прерываясь в ещё более краткий срок. Поразительно, но для того, чтобы сбить его с ног, нашедших опору на шаткой доске, хватает одного лишь слова, прозвучавшего до спазмов в груди любимым голосом: — Риндо?